20 KiB
АНГЛИЙСКАЯ ПАРА — слепое чтение
Ниже 5 переводов одного и того же отрывка, сделанных разными способами. Какой чем сделан — не сказано намеренно, метки перемешаны, расшифровка лежит отдельно и до твоего ответа не открывается.
Исходник приложен. Оцени варианты по ТРЁМ вещам, в этом порядке важности:
- СМЫСЛ — не переврано ли то, что сказано в исходнике: участник действия, отрицание, число, ранг, родство, кто кому что говорит; не пропало ли и не добавилось ли событие.
- БРАК — явные дефекты русского текста: незаконченная фраза, сбитая атрибуция реплики, рассогласование, оставшийся кусок исходного языка, глосса в скобках посреди прозы, имя, меняющее форму или род.
- ХУДОЖЕСТВЕННОСТЬ — читается ли это как русская проза или как перевод: живой ритм и голос против кальки, канцелярита и подстрочника.
Как читать — это важнее скорости
Времени у тебя нет ограничения, и торопиться не надо. Прочти ВСЕ варианты целиком, прежде чем выстраивать порядок: решение по первым двум, к которому потом подгоняются остальные, — самая частая порча такого чтения.
Не выдумывай различий там, где их нет: если два варианта действительно неразличимы, соединяй их
знаком =, это законный ответ. И наоборот — не сваливай в кучу то, что различимо: если разница
мелкая, так и скажи, что мелкая, но порядок назови.
Думай столько, сколько нужно. Ответ на один абзац, выданный быстро, стоит меньше, чем разбор, в котором видно, ЧЕМ один текст лучше другого.
Что записать — в файл /home/ubuntu/books/chtenie-rol/ОТВЕТ-en-p4-d3237e1d.md
- ПОРЯДОК — строкой:
Т3 > Т1 > Т2 > Т4, от лучшего к худшему. Неразличимые соединяй=. Это ответ на вопрос «какой ты взял бы в книгу»: смысл и брак — пороги, художественность решает между теми, кто пороги прошёл. - По каждому варианту — по фразе на каждую из трёх осей, если есть что сказать.
- Если вариант читается откровенно машинным — скажи прямо.
ОТРЫВОК 1
Исходник (английский)
We’d witnessed the aftermath of the Blackheart’s attack on Dún Maergenn; those ancient walls smashed to rubble by the Dyvok’s unholy might. But the strength of the Voss lay in the iron of their skin, and the steel of their minds . And the deeper we carved our way into that abattoir, that butchery, that ceaseless, ravenous maw of war, the more afraid I became.” The Last Liathe fell silent, black eyes on dark waters. As was often the case, Jean-François had found himself caught up in the battle, quill flowing swift as Celene spoke. But quiet rang out now, punctured only by the river’s rush, and he glanced up, brow arched. “Of what were you afraid, M lle Castia?” Still Celene was mute. Her legs were crossed beneath her upon the oily stone, elbows on her knees, fingers steepled at her lips. She seemed a statue then—some monstrous masterpiece of alabaster and ink, and though she was silent, Jean-François wondered if she was speaking to the ones inside her head. “M lle Cast—” “My grandfather was a genius. It pains me to say it. But Fabién Voss may have been the most innovative military mind this world has known. In nights before the death of days, to give birth to a wretched was a source of shame in kith society. And more, danger. We dwelled in secret, after all. And siring a malformed idiot incapable of understanding anything but hunger could only invite peril to one’s door. Wretched were simply killed when they rose. An inconvenience, an embarrassment, an unfortunate but inevitable side effect of the vampiric condition. “But when their numbers swelled after the daystar failed, it was Fabién who first saw their utility.
Отрывок 1, вариант Т1
— Мы видели то, что осталось после удара Черносерда по Дун Маэргенну: древние стены, разнесённые в щебень нечестивой мощью Дивока. Но сила Воссов была в железе их кожи и стали их разума. И чем глубже мы вгрызались в эту скотобойню, эту бойню, эту ненасытную, вечно голодную пасть войны, тем страшнее мне становилось.
Последняя Лиат умолкла, устремив чёрные глаза на тёмные воды. Как часто бывало, Жан-Франсуа оказался захвачен битвой, перо его летело так же быстро, как лилась речь Селены. Но теперь звенела тишина, нарушаемая лишь плеском реки, и он поднял взгляд, вскинув брови.
— Чего вы боялись, мадемуазель Кастиа?
Селена всё ещё молчала. Ноги её были скрещены под ней на маслянистом камне, локти упирались в колени, пальцы сомкнулись домиком у губ. Она казалась тогда изваянием — чудовищным шедевром из алебастра и чернил, и, хотя она безмолвствовала, Жан-Франсуа гадал, не говорит ли она с теми, кто живёт у неё в голове.
— Мадемуазель Кастиа...
— Мой дед был гением. Мне больно это признавать. Но Фабьен Восс был, возможно, самым изобретательным военным умом, какой знавал этот мир. В ночах до гибели дней родить несчастного было позором для общества кровных. И более того — опасностью. Мы ведь обитали втайне. И произвести на свет уродливого идиота, способного понимать лишь голод, значило навлечь беду на свой порог. Несчастных попросту убивали, когда они восставали. Неудобство, смущение, неизбежный и прискорбный побочный эффект вампирского естества.
— Но когда число их умножилось после того, как погасло дневное светило, именно Фабьен первым разглядел их пользу.
Отрывок 1, вариант Т2
Мы видели то, что осталось после удара Черносерда по Дун Маэргенну: древние стены, разнесённые в щебень нечестивой мощью Дивока. Но сила Воссов была в железе их кожи и стали их разума. И чем глубже мы вгрызались в эту скотобойню, эту бойню, эту ненасытную, вечно голодную пасть войны, тем страшнее мне становилось. — Последний Лиат умолк, устремив чёрные глаза на тёмные воды. Как часто бывало, Жан-Франсуа оказался захвачен битвой, перо его летело так же быстро, как лилась речь Селен. Но теперь звенела тишина, нарушаемая лишь плеском реки, и он поднял взгляд, приподняв бровь. — Чего вы боялись, мадемуазель Кастиа?
Селен всё ещё молчала. Ноги её были скрещены под ней на маслянистом камне, локти упирались в колени, пальцы сомкнулись домиком у губ. Она казалась тогда изваянием — чудовищным шедевром из алебастра и чернил, и, хотя она безмолвствовала, Жан-Франсуа гадал, не говорит ли она с теми, кто живёт у неё в голове.
— Мадемуазель Кастиа...
— Мой дед был гением. Мне больно это признавать. Но Фабьен Восс был, возможно, самым изобретательным военным умом, какой знавал этот мир. В ночах до гибели дней родить несчастного было позором для общества кровных. И более того — опасностью. Мы ведь обитали втайне. И произвести на свет уродливого идиота, способного понимать лишь голод, значило навлечь беду на свой порог. Несчастных попросту убивали, когда они восставали. Неудобство, смущение, неизбежный и прискорбный побочный эффект вампирского естества.
— Но когда число их умножилось после того, как погасло дневное светило, именно Фабьен первым разглядел их пользу.
Отрывок 1, вариант Т3
Мы стали свидетелями последствий нападения Блэкхарта на Дун-Мергенн; те древние стены были превращены в щебень нечестивой мощью Дивока. Но сила Воссов заключалась в железе их кожи и стали их разума. И чем глубже мы прорубали себе путь в эту бойню, в эту резню, в эту непрекращающуюся, алчущую пасть войны, тем сильнее становился мой страх». Последняя Лиате умолкла, устремив черные глаза на темные воды. Как это часто бывало, Жан-Франсуа увлекся битвой, и его перо бежало по бумаге так же быстро, как говорила Селена. Но теперь воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом реки, и он поднял взгляд, приподняв бровь. «Чего же вы боялись, мадемуазель Кастия?» Селена по-прежнему молчала. Она сидела на маслянистом камне, скрестив ноги, уперев локти в колени, а пальцы сложив «домиком» у губ. В тот момент она казалась статуей — неким чудовищным шедевром из алебастра и чернил, и, хотя она молчала, Жан-Франсуа гадал, не разговаривает ли она с теми, кто был у нее в голове. «Мадемуазель Кас—» «Мой дед был гением. Мне больно это признавать. Но Фабьен Восс, возможно, был самым прогрессивным военным умом, который когда-либо знал этот мир. В ночи перед закатом дней рождение «убогого» считалось позором в обществе сородичей. И более того — опасностью. В конце концов, мы жили в тайне. И порождение деформированного идиота, неспособного понять ничего, кроме голода, могло лишь навлечь беду на порог дома. «Убогих» просто убивали, когда они появлялись. Неудобство, позор, досадный, но неизбежный побочный эффект вампирической природы. Но когда их число возросло после того, как погасла дневная звезда, именно Фабьен первым увидел их полезность».
Отрывок 1, вариант Т4
Мы видели, что осталось от Дун-Маергенна после нападения Черносердечного: древние стены, превращенные в щебень нечестивой мощью Дивока. Но сила Воссов крылась в железе их кожи и стали их разума. И чем глубже мы прорубали себе путь в эту бойню, в эту кровавую мясорубку, в эту ненасытную, вечно разверстую пасть войны, тем сильнее становился мой страх.
Последняя Лиате умолкла, устремив черные глаза на темную воду. Как это часто бывало, Жан-Франсуа, увлеченный рассказом, едва успевал водить пером по бумаге, пока Селена говорила. Но теперь воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом реки, и он поднял взгляд, приподняв бровь:
— Чего же вы боялись, мадемуазель Кастия?
Селена по-прежнему молчала. Она сидела на маслянистом камне, скрестив ноги, уперев локти в колени и сложив пальцы домиком у губ. В тот миг она казалась статуей — чудовищным шедевром из алебастра и чернил. И хотя она безмолвствовала, Жан-Франсуа гадал, не ведет ли она беседу с теми, кто жил у нее в голове.
— Мадемуазель Каст…
— Мой дед был гением. Мне больно это признавать, но Фабьен Восс, возможно, обладал самым передовым военным умом, который когда-либо знал этот мир. В ночи, предшествовавшие гибели дней, рождение «убогого» считалось в нашем обществе позором. И, что еще важнее, угрозой. Мы ведь жили в тайне. А породить уродливого идиота, способного понимать лишь голод, значило навлечь на себя беду. Когда «убогие» появлялись на свет, их просто убивали. Это было досадным неудобством, постыдным пятном, печальным, но неизбежным побочным эффектом вампирской природы.
Но когда их число возросло после того, как погасла дневная звезда, именно Фабьен первым разглядел, какую пользу они могут принести.
Отрывок 1, вариант Т5
Мы видели то, что осталось после удара Черносерда по Дун Маэргенну: древние стены, разнесённые в щебень нечестивой мощью Дивока. Но сила Воссов была в железе их кожи и стали их разума. И чем глубже мы вгрызались в эту скотобойню, эту бойню, эту ненасытную, вечно голодную пасть войны, тем страшнее мне становилось.
Последний Лиат умолк, устремив чёрные глаза на тёмные воды. Как часто бывало, Жан-Франсуа оказался захвачен битвой, перо его летело так же быстро, как лилась речь Селены. Но теперь звенела тишина, нарушаемая лишь плеском реки, и он поднял взгляд, вскинув бровь.
— Чего вы боялись, мадемуазель Кастиа?
Селена всё ещё молчала. Ноги её были скрещены под ней на маслянистом камне, локти упирались в колени, пальцы сомкнулись домиком у губ. Она казалась тогда изваянием — чудовищным шедевром из алебастра и чернил, и, хотя она безмолвствовала, Жан-Франсуа гадал, не говорит ли она с теми, кто живёт у неё в голове.
— Мадемуазель Кастиа...
— Мой дед был гением. Мне больно это признавать. Но Фабьен Восс был, возможно, самым изобретательным военным умом, какой знавал этот мир. В ночах до гибели дней родить несчастного было позором для общества кровных. И более того — опасностью. Мы ведь обитали втайне. И произвести на свет уродливого идиота, способного понимать лишь голод, значило навлечь беду на свой порог. Несчастных попросту убивали, когда они восставали. Неудобство, смущение, неизбежный и прискорбный побочный эффект вампирского естества.
— Но когда число их умножилось после того, как погасло дневное светило, именно Фабьен первым разглядел их пользу.