33 KiB
АНГЛИЙСКАЯ ПАРА — слепое чтение
Ниже 10 переводов одного и того же отрывка, сделанных разными способами. Какой чем сделан — не сказано намеренно, метки перемешаны, расшифровка лежит отдельно и до твоего ответа не открывается.
Исходник приложен. Оцени варианты по ТРЁМ вещам, в этом порядке важности:
- СМЫСЛ — не переврано ли то, что сказано в исходнике: участник действия, отрицание, число, ранг, родство, кто кому что говорит; не пропало ли и не добавилось ли событие.
- БРАК — явные дефекты русского текста: незаконченная фраза, сбитая атрибуция реплики, рассогласование, оставшийся кусок исходного языка, глосса в скобках посреди прозы, имя, меняющее форму или род.
- ХУДОЖЕСТВЕННОСТЬ — читается ли это как русская проза или как перевод: живой ритм и голос против кальки, канцелярита и подстрочника.
Как читать — это важнее скорости
Времени у тебя нет ограничения, и торопиться не надо. Прочти ВСЕ варианты целиком, прежде чем выстраивать порядок: решение по первым двум, к которому потом подгоняются остальные, — самая частая порча такого чтения.
Не выдумывай различий там, где их нет: если два варианта действительно неразличимы, соединяй их
знаком =, это законный ответ. И наоборот — не сваливай в кучу то, что различимо: если разница
мелкая, так и скажи, что мелкая, но порядок назови.
Думай столько, сколько нужно. Ответ на один абзац, выданный быстро, стоит меньше, чем разбор, в котором видно, ЧЕМ один текст лучше другого.
Что записать — в файл /home/ubuntu/books/chtenie-rol/ОТВЕТ-en-vendor2-d3237e1d.md
- ПОРЯДОК — строкой:
Т3 > Т1 > Т2 > Т4, от лучшего к худшему. Неразличимые соединяй=. Это ответ на вопрос «какой ты взял бы в книгу»: смысл и брак — пороги, художественность решает между теми, кто пороги прошёл. - По каждому варианту — по фразе на каждую из трёх осей, если есть что сказать.
- Если вариант читается откровенно машинным — скажи прямо.
ОТРЫВОК 1
Исходник (английский)
We’d witnessed the aftermath of the Blackheart’s attack on Dún Maergenn; those ancient walls smashed to rubble by the Dyvok’s unholy might. But the strength of the Voss lay in the iron of their skin, and the steel of their minds . And the deeper we carved our way into that abattoir, that butchery, that ceaseless, ravenous maw of war, the more afraid I became.” The Last Liathe fell silent, black eyes on dark waters. As was often the case, Jean-François had found himself caught up in the battle, quill flowing swift as Celene spoke. But quiet rang out now, punctured only by the river’s rush, and he glanced up, brow arched. “Of what were you afraid, M lle Castia?” Still Celene was mute. Her legs were crossed beneath her upon the oily stone, elbows on her knees, fingers steepled at her lips. She seemed a statue then—some monstrous masterpiece of alabaster and ink, and though she was silent, Jean-François wondered if she was speaking to the ones inside her head. “M lle Cast—” “My grandfather was a genius. It pains me to say it. But Fabién Voss may have been the most innovative military mind this world has known. In nights before the death of days, to give birth to a wretched was a source of shame in kith society. And more, danger. We dwelled in secret, after all. And siring a malformed idiot incapable of understanding anything but hunger could only invite peril to one’s door. Wretched were simply killed when they rose. An inconvenience, an embarrassment, an unfortunate but inevitable side effect of the vampiric condition. “But when their numbers swelled after the daystar failed, it was Fabién who first saw their utility.
Отрывок 1, вариант Т1
— Мы видели последствия нападения Черносерда на Дун-Маэргенн: древние стены, обращённые в щебень нечестивой мощью Дивока. Но сила Воссов была в железе их кожи и в стали их разума. И чем глубже мы вгрызались в эту скотобойню, в эту резню, в эту непрестанную, ненасытную пасть войны, тем страшнее мне становилось.
Последняя Лиата умолкла, устремив чёрные глаза на тёмные воды. Как часто с ним бывало, Жан-Франсуа увлёкся сражением, пока Селена говорила, и перо его так и летало. Но теперь воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом реки, и он поднял взгляд, изогнув бровь.
— Чего вы боялись, мадемуазель Кастия?
Селена всё молчала. Она сидела на маслянистом камне, скрестив ноги, уперев локти в колени, пальцы сложены домиком у губ. В тот миг она казалась статуей — чудовищным шедевром из алебастра и чернил, и, хотя она не проронила ни звука, Жан-Франсуа подумал, не говорит ли она с теми, кто обитает у неё в голове.
— Мадемуазель Кас... — Мой дед был гением. Мне больно это признавать. Но Фабьен Восс, быть может, был самым новаторским военным умом, какой знал этот мир. В ночи до гибели дней рождение выродка было в обществе китхов источником позора. И более того — опасности. Ведь мы жили втайне. А породить уродливого идиота, не способного понимать ничего, кроме голода, значило лишь накликать беду на свой дом. Выродков просто убивали, когда они поднимались. Досадное неудобство, стыд, прискорбный, но неизбежный побочный итог вампирской природы. Но когда дневное светило угасло и число их умножилось, именно Фабьен первым разглядел в них пользу.
Отрывок 1, вариант Т2
— Мы видели то, что осталось после удара Черносерда по Дун Маэргенну: древние стены, разнесённые в щебень нечестивой мощью Дивока. Но сила Воссов была в железе их кожи и стали их разума. И чем глубже мы вгрызались в эту скотобойню, эту бойню, эту ненасытную, вечно голодную пасть войны, тем страшнее мне становилось.
Последняя Лиат умолкла, устремив чёрные глаза на тёмные воды. Как часто бывало, Жан-Франсуа оказался захвачен битвой, перо его летело так же быстро, как лилась речь Селены. Но теперь звенела тишина, нарушаемая лишь плеском реки, и он поднял взгляд, вскинув брови.
— Чего вы боялись, мадемуазель Кастиа?
Селена всё ещё молчала. Ноги её были скрещены под ней на маслянистом камне, локти упирались в колени, пальцы сомкнулись домиком у губ. Она казалась тогда изваянием — чудовищным шедевром из алебастра и чернил, и, хотя она безмолвствовала, Жан-Франсуа гадал, не говорит ли она с теми, кто живёт у неё в голове.
— Мадемуазель Кастиа...
— Мой дед был гением. Мне больно это признавать. Но Фабьен Восс был, возможно, самым изобретательным военным умом, какой знавал этот мир. В ночах до гибели дней родить несчастного было позором для общества кровных. И более того — опасностью. Мы ведь обитали втайне. И произвести на свет уродливого идиота, способного понимать лишь голод, значило навлечь беду на свой порог. Несчастных попросту убивали, когда они восставали. Неудобство, смущение, неизбежный и прискорбный побочный эффект вампирского естества.
— Но когда число их умножилось после того, как погасло дневное светило, именно Фабьен первым разглядел их пользу.
Отрывок 1, вариант Т3
— Мы видели, что осталось после нападения Чёрного Сердца на Дун Маэргенн: древние стены были обращены в груду камней нечестивой силой Дивока. Но сила Воссов — в железе их кожи и стали их разума. И чем глубже мы прорубались в ту бойню, в ту резню, в эту ненасытную, неустанно разверстую пасть войны, тем сильнее я боялась.
Последняя Лиатхе умолкла, не сводя чёрных глаз с тёмной воды. Как часто бывало, Жан-Франсуа сам оказался втянут в сражение: перо стремительно скользило по бумаге, пока говорила Селена. Но теперь воцарилась тишина, и нарушал её лишь гул реки. Жан-Франсуа поднял взгляд, вопросительно изогнув бровь.
— Чего же вы боялись, мадемуазель Кастия?
Селена по-прежнему молчала. Скрестив ноги под собой на маслянисто блестящем камне, она опиралась локтями на колени и сложила пальцы шпилем у губ. Теперь она казалась статуей — каким-то чудовищным шедевром из алебастра и чернил. И хотя Селена молчала, Жан-Франсуа гадал, не разговаривает ли она с теми, кто живёт у неё в голове.
— Мадемуазель Каст—
— Мой дед был гением. Мне больно это признавать. Но Фабьен Восс, возможно, обладал самым новаторским военным умом из всех, какие знал этот мир. В ночи, предшествовавшие гибели дней, рождение урода считалось среди сородичей позором. А пуще того — опасностью. В конце концов, мы жили втайне. И, породив неполноценного идиота, не способного понять ничего, кроме голода, ты навлекал беду на собственный порог. Урода просто убивали, когда он поднимался. Неудобство, позор, прискорбный, но неизбежный побочный эффект вампирской природы.
— Но когда после угасания дневного светила их число стало расти, именно Фабьен первым разглядел в них пользу.
Отрывок 1, вариант Т4
Мы видели последствия атаки Блэкхарта на Дун Маэргенн — древние стены, разбитые в щебень нечестивой мощью Дывока. Но сила Воссов крылась в железе их кожи и стали их разумов. И чем глубже мы пробивались в ту скотобойню, в ту резню, в ту бесконечную, ненасытную пасть войны, тем сильнее меня охватывал страх.
Последний Лиат умолкла, устремив чёрные глаза на тёмные воды. Как нередко бывало, Жан-Франсуа увлекался битвой, и перо летало, пока Селена говорила. Но теперь зазвенела тишина, нарушаемая лишь шумом реки, и он поднял взгляд, изогнув бровь.
— Чего вы боялись, мадемуазель Кастиа?
Селена по-прежнему молчала. Она сидела на маслянистом камне, скрестив ноги, локти на коленях, пальцы сложены домиком у губ. В тот миг она казалась статуей — каким-то чудовищным шедевром алебастра и чернил, и хотя она молчала, Жан-Франсуа подумал: а не говорит ли она с теми, что у неё в голове?
— Мадемуазель Касти —
Мой дед был гением. Мне больно это признавать. Но Фабьен Восс, возможно, был самым новаторским военным умом, какого знал этот мир. В ночах до смерти дней рождение убогого было позором в обществе сородичей. И не только позором — опасностью. Мы ведь жили в тайне. А произвести на свет уродливого идиота, не способного понять ничего, кроме голода, — значило лишь навлечь гибель на свой порог. Убогих просто убивали, когда они поднимались. Неудобство, неловкость, прискорбный, но неизбежный побочный эффект вампирского состояния.
Но когда их число возросло после того, как дневная звезда угасла, именно Фабьен первым увидел в них пользу.
Отрывок 1, вариант Т5
Мы видели последствия атаки Чёрного Сердца на Дун Маэргенн — древние стены, разбитые в щебень нечестивой силой Дивоков. Но сила Воссов заключалась в железе их кожи и стали их умов. И чем глубже мы прорубались сквозь эту бойню, эту резню, этот ненасытный зев войны, тем сильнее становился мой страх.
Последняя Лиата замолчала, чёрные глаза устремились на тёмные воды. Как часто бывало, Жан-Франсуа увлёкся, перо бежало быстро, пока говорила Селена. Но теперь воцарилась тишина, нарушаемая лишь плеском реки, и он поднял взгляд, приподняв бровь.
— Чего вы боялись, мадемуазель Кастия?
Селена всё молчала. Ноги скрещены под ней на замасленном камне, локти на коленях, пальцы сложены домиком у губ. Она казалась статуей — чудовищным шедевром из алебастра и туши. И хотя она не произносила ни слова, Жан-Франсуа гадал, не говорит ли она с теми, кто внутри её головы.
— Мадемуазель Каст—
— Мой дед был гением. Мне больно это признавать. Но Фабьен Восс, возможно, обладал самым новаторским военным умом, который знал этот мир. В ночи до смерти дней рождение ублюдка было позором в обществе китов. И более того — опасностью. Мы жили в тайне, в конце концов. А произвести на свет уродливого идиота, способного понимать лишь голод, могло лишь навлечь беду на порог. Ублюдков просто убивали, когда они вставали. Неудобство, позор, неприятный, но неизбежный побочный эффект вампирического состояния.
— Но когда их число возросло после того, как дневная звезда погасла, именно Фабьен первым увидел в них пользу.
Отрывок 1, вариант Т6
Мы видели последствия нападения Черного Сердца на Дун-Мергенн: древние стены, стертые в пыль нечестивой мощью Дивока. Но сила Воссов заключалась в железе их кожи и стали их разума. И чем глубже мы прорубали себе путь в эту бойню, в эту резню, в эту бесконечную, алчную пасть войны, тем сильнее становился мой страх.
Последняя из Лиате умолкла, устремив черные глаза на темные воды. Как это часто бывало, Жан-Франсуа, увлеченный битвой, быстро водил пером, едва Селена начинала говорить. Но теперь воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом реки, и он поднял взгляд, приподняв бровь:
— Чего вы боялись, мадемуазель Кастия?
Селена по-прежнему молчала. Она сидела, скрестив ноги на маслянистом камне, локти на коленях, пальцы сомкнуты у губ. Она казалась статуей — чудовищным шедевром из алебастра и чернил, и хотя она молчала, Жан-Франсуа гадал, не говорит ли она с теми, кто у нее в голове.
— Мадемуазель Каст...
— Мой дед был гением. Больно это признавать. Но Фабьен Восс, возможно, был самым новаторским военным умом, который знал этот мир. В ночи до гибели дней рождение выродка было позором для общества сородичей. И, более того, опасностью. Мы ведь жили в тайне. А породить уродливого идиота, неспособного понять ничего, кроме голода, — значит навлечь беду на свой порог. Выродков просто убивали, когда они восставали. Неудобство, позор, досадный, но неизбежный побочный эффект вампиризма.
— Но когда их число возросло после того, как померкло дневное светило, именно Фабьен первым увидел их применение.
Отрывок 1, вариант Т7
Мы видели последствия нападения Блэкхарта на Дун-Мергенн: те древние стены, разнесенные в щебень нечестивой мощью Дивока. Но сила Воссов заключалась в железе их кожи и стали их разума. И чем глубже мы прорубали себе путь в эту бойню, в эту резню, в эту нескончаемую, алчную пасть войны, тем сильнее становился мой страх.
Последняя Лиате умолкла, устремив черные глаза на темные воды. Как это часто бывало, Жан-Франсуа, увлеченный рассказом, едва успевал водить пером вслед за словами Селены. Но теперь воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом реки, и он поднял взгляд, приподняв бровь: — Чего же вы боялись, мадемуазель Кастия?
Селена по-прежнему молчала. Она сидела, поджав под себя ноги на маслянистом камне, упершись локтями в колени и сложив пальцы домиком у губ. В тот миг она казалась статуей — чудовищным шедевром из алебастра и чернил, и, хотя она безмолвствовала, Жан-Франсуа гадал, не беседует ли она с теми, кто жил у нее в голове.
— Мадемуазель Каст... — Мой дед был гением. Больно это признавать. Но Фабьен Восс, возможно, был самым изобретательным военным умом, который когда-либо знал этот мир. В ночи, предшествовавшие гибели дней, рождение убогого было позором для общества сородичей. И, что еще хуже, опасностью. Мы ведь жили в тайне. А породить уродливого идиота, неспособного понять ничего, кроме голода, означало лишь навлечь беду на свой порог. Убогих просто убивали, как только они поднимались. Неудобство, позор, досадный, но неизбежный побочный эффект вампирической природы. Но когда их число возросло после того, как погасло дневное светило, именно Фабьен первым разглядел их пользу.
Отрывок 1, вариант Т8
Мы видели, что осталось от Дун-Маергенна после нападения Черносердечного: древние стены, превращенные в щебень нечестивой мощью Дивока. Но сила Воссов крылась в железе их кожи и стали их разума. И чем глубже мы прорубали себе путь в эту бойню, в эту кровавую мясорубку, в эту ненасытную, вечно разверстую пасть войны, тем сильнее становился мой страх.
Последняя Лиате умолкла, устремив черные глаза на темную воду. Как это часто бывало, Жан-Франсуа, увлеченный рассказом, едва успевал водить пером по бумаге, пока Селена говорила. Но теперь воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом реки, и он поднял взгляд, приподняв бровь:
— Чего же вы боялись, мадемуазель Кастия?
Селена по-прежнему молчала. Она сидела на маслянистом камне, скрестив ноги, уперев локти в колени и сложив пальцы домиком у губ. В тот миг она казалась статуей — чудовищным шедевром из алебастра и чернил. И хотя она безмолвствовала, Жан-Франсуа гадал, не ведет ли она беседу с теми, кто жил у нее в голове.
— Мадемуазель Каст…
— Мой дед был гением. Мне больно это признавать, но Фабьен Восс, возможно, обладал самым передовым военным умом, который когда-либо знал этот мир. В ночи, предшествовавшие гибели дней, рождение «убогого» считалось в нашем обществе позором. И, что еще важнее, угрозой. Мы ведь жили в тайне. А породить уродливого идиота, способного понимать лишь голод, значило навлечь на себя беду. Когда «убогие» появлялись на свет, их просто убивали. Это было досадным неудобством, постыдным пятном, печальным, но неизбежным побочным эффектом вампирской природы.
Но когда их число возросло после того, как погасла дневная звезда, именно Фабьен первым разглядел, какую пользу они могут принести.
Отрывок 1, вариант Т9
— Мы видели последствия атаки Чёрного Сердца на Дун Маэргенн; те древние стены были разбиты в щебень нечестивой мощью Дивока. Но сила Воссов заключалась в железе их кожи и стали их умов. И чем глубже мы вгрызались в эту бойню, эту резню, эту неумолимую, ненасытную пасть войны, тем сильнее я боялась.
Последняя Лиат замолчала, чёрные глаза устремились на тёмные воды. Как часто бывало, Жан-Франсуа увлёкся сражением, перо стремительно скользило, пока говорила Селена. Но теперь воцарилась тишина, нарушаемая лишь плеском реки, и он поднял взгляд, вопросительно приподняв бровь.
— Чего ты боялась, мадемуазель Кастия?
Селена всё ещё молчала. Ноги были скрещены под ней на маслянистом камне, локти опирались на колени, пальцы сложены домиком у губ. Она казалась статуей — чудовищным шедевром из алебастра и туши, и хотя молчала, Жан-Франсуа гадал, не беседует ли она с теми, кто внутри её головы.
— Мадемуазель Каст—
— Мой дед был гением. Мне больно это признавать. Но Фабьен Восс, возможно, обладал самым новаторским военным умом из всех, кого знало это мир. В ночи до смерти дней рождение убогого было источником позора в китском обществе. И не только — ещё и опасности. Мы ведь жили втайне. А зачатие уродливого идиота, не способного понимать ничего, кроме голода, могло лишь навлечь беду на порог. Убогих просто убивали, когда они вставали. Неудобство, позор, несчастный, но неизбежный побочный эффект вампирического состояния.
— Но когда их число возросло после того, как дневная звезда погасла, именно Фабьен первым увидел их пользу.
Отрывок 1, вариант Т10
Мы видели то, что осталось после удара Черносерда по Дун Маэргенну: древние стены, разнесённые в щебень нечестивой мощью Дивока. Но сила Воссов была в железе их кожи и стали их разума. И чем глубже мы вгрызались в эту скотобойню, эту бойню, эту ненасытную, вечно голодную пасть войны, тем страшнее мне становилось.
Последний Лиат умолк, устремив чёрные глаза на тёмные воды. Как часто бывало, Жан-Франсуа оказался захвачен битвой, перо его летело так же быстро, как лилась речь Селены. Но теперь звенела тишина, нарушаемая лишь плеском реки, и он поднял взгляд, вскинув бровь.
— Чего вы боялись, мадемуазель Кастиа?
Селена всё ещё молчала. Ноги её были скрещены под ней на маслянистом камне, локти упирались в колени, пальцы сомкнулись домиком у губ. Она казалась тогда изваянием — чудовищным шедевром из алебастра и чернил, и, хотя она безмолвствовала, Жан-Франсуа гадал, не говорит ли она с теми, кто живёт у неё в голове.
— Мадемуазель Кастиа...
— Мой дед был гением. Мне больно это признавать. Но Фабьен Восс был, возможно, самым изобретательным военным умом, какой знавал этот мир. В ночах до гибели дней родить несчастного было позором для общества кровных. И более того — опасностью. Мы ведь обитали втайне. И произвести на свет уродливого идиота, способного понимать лишь голод, значило навлечь беду на свой порог. Несчастных попросту убивали, когда они восставали. Неудобство, смущение, неизбежный и прискорбный побочный эффект вампирского естества.
— Но когда число их умножилось после того, как погасло дневное светило, именно Фабьен первым разглядел их пользу.