36 KiB
АНГЛИЙСКАЯ ПАРА — слепое чтение
Ниже 11 переводов одного и того же отрывка, сделанных разными способами. Какой чем сделан — не сказано намеренно, метки перемешаны, расшифровка лежит отдельно и до твоего ответа не открывается.
Исходник приложен. Оцени варианты по ТРЁМ вещам, в этом порядке важности:
- СМЫСЛ — не переврано ли то, что сказано в исходнике: участник действия, отрицание, число, ранг, родство, кто кому что говорит; не пропало ли и не добавилось ли событие.
- БРАК — явные дефекты русского текста: незаконченная фраза, сбитая атрибуция реплики, рассогласование, оставшийся кусок исходного языка, глосса в скобках посреди прозы, имя, меняющее форму или род.
- ХУДОЖЕСТВЕННОСТЬ — читается ли это как русская проза или как перевод: живой ритм и голос против кальки, канцелярита и подстрочника.
Как читать — это важнее скорости
Времени у тебя нет ограничения, и торопиться не надо. Прочти ВСЕ варианты целиком, прежде чем выстраивать порядок: решение по первым двум, к которому потом подгоняются остальные, — самая частая порча такого чтения.
Не выдумывай различий там, где их нет: если два варианта действительно неразличимы, соединяй их
знаком =, это законный ответ. И наоборот — не сваливай в кучу то, что различимо: если разница
мелкая, так и скажи, что мелкая, но порядок назови.
Думай столько, сколько нужно. Ответ на один абзац, выданный быстро, стоит меньше, чем разбор, в котором видно, ЧЕМ один текст лучше другого.
Что записать — в файл /home/ubuntu/books/chtenie-rol/ОТВЕТ-en-arch2-d3237e1d.md
- ПОРЯДОК — строкой:
Т3 > Т1 > Т2 > Т4, от лучшего к худшему. Неразличимые соединяй=. Это ответ на вопрос «какой ты взял бы в книгу»: смысл и брак — пороги, художественность решает между теми, кто пороги прошёл. - По каждому варианту — по фразе на каждую из трёх осей, если есть что сказать.
- Если вариант читается откровенно машинным — скажи прямо.
ОТРЫВОК 1
Исходник (английский)
We’d witnessed the aftermath of the Blackheart’s attack on Dún Maergenn; those ancient walls smashed to rubble by the Dyvok’s unholy might. But the strength of the Voss lay in the iron of their skin, and the steel of their minds . And the deeper we carved our way into that abattoir, that butchery, that ceaseless, ravenous maw of war, the more afraid I became.” The Last Liathe fell silent, black eyes on dark waters. As was often the case, Jean-François had found himself caught up in the battle, quill flowing swift as Celene spoke. But quiet rang out now, punctured only by the river’s rush, and he glanced up, brow arched. “Of what were you afraid, M lle Castia?” Still Celene was mute. Her legs were crossed beneath her upon the oily stone, elbows on her knees, fingers steepled at her lips. She seemed a statue then—some monstrous masterpiece of alabaster and ink, and though she was silent, Jean-François wondered if she was speaking to the ones inside her head. “M lle Cast—” “My grandfather was a genius. It pains me to say it. But Fabién Voss may have been the most innovative military mind this world has known. In nights before the death of days, to give birth to a wretched was a source of shame in kith society. And more, danger. We dwelled in secret, after all. And siring a malformed idiot incapable of understanding anything but hunger could only invite peril to one’s door. Wretched were simply killed when they rose. An inconvenience, an embarrassment, an unfortunate but inevitable side effect of the vampiric condition. “But when their numbers swelled after the daystar failed, it was Fabién who first saw their utility.
Отрывок 1, вариант Т1
Мы видели то, что осталось после удара Черносерда по Дун Маэргенну: древние стены, разнесённые в щебень нечестивой мощью Дивока. Но сила Воссов была в железе их кожи и стали их разума. И чем глубже мы вгрызались в эту скотобойню, эту бойню, эту ненасытную, вечно голодную пасть войны, тем страшнее мне становилось. — Последний Лиат умолк, устремив чёрные глаза на тёмные воды. Как часто бывало, Жан-Франсуа оказался захвачен битвой, перо его летело так же быстро, как лилась речь Селен. Но теперь звенела тишина, нарушаемая лишь плеском реки, и он поднял взгляд, приподняв бровь. — Чего вы боялись, мадемуазель Кастиа?
Селен всё ещё молчала. Ноги её были скрещены под ней на маслянистом камне, локти упирались в колени, пальцы сомкнулись домиком у губ. Она казалась тогда изваянием — чудовищным шедевром из алебастра и чернил, и, хотя она безмолвствовала, Жан-Франсуа гадал, не говорит ли она с теми, кто живёт у неё в голове.
— Мадемуазель Кастиа...
— Мой дед был гением. Мне больно это признавать. Но Фабьен Восс был, возможно, самым изобретательным военным умом, какой знавал этот мир. В ночах до гибели дней родить несчастного было позором для общества кровных. И более того — опасностью. Мы ведь обитали втайне. И произвести на свет уродливого идиота, способного понимать лишь голод, значило навлечь беду на свой порог. Несчастных попросту убивали, когда они восставали. Неудобство, смущение, неизбежный и прискорбный побочный эффект вампирского естества.
— Но когда число их умножилось после того, как погасло дневное светило, именно Фабьен первым разглядел их пользу.
Отрывок 1, вариант Т2
Мы видели последствия нападения Черносерда на Дун-Маэргенн: древние стены, превращённые в щебень нечестивой мощью Дивока. Но сила Воссов — в железе их кожи и стали их умов. И чем глубже мы врезались в эту бойню, эту скотобойню, эту ненасытную, прожорливую пасть войны, тем сильнее я боялась.
Последний Лиат умолкла, чёрные глаза уставились в тёмные воды. Как часто случалось, Жан-Франсуа оказался захвачен битвой — перо летало стремительно, покуда Селен говорила. Но теперь воцарилась тишина, пронзаемая лишь плеском реки, и он поднял взгляд, приподняв бровь.
— Чего вы боялись, мадемуазель Кастия?
Селен всё ещё молчала. Ноги её были скрещены под ней на скользком камне, локти на коленях, пальцы сомкнуты у губ. Она казалась статуей — каким-то чудовищным шедевром из алебастра и чернил, и хоть она безмолвствовала, Жан-Франсуа гадал, не говорит ли она с теми, кто живёт у неё в голове.
— Мадемуазель Касти—
— Мой дед был гением. Мне больно это признавать. Но Фабьен Восс, возможно, был самым новаторским военным умом, какой знавал этот мир. В ночи до смерти дней рождение ублюдка считалось позором для общества китов. И хуже того — опасностью. Мы жили в тайне, в конце концов. И породить деформированного идиота, способного понимать лишь голод, могло только навлечь беду на порог дома. Ублюдков просто убивали, когда те поднимались. Неудобство, смущение, досадный, но неизбежный побочный эффект вампирской природы. Но когда число их умножилось после того, как дневная звезда погасла, именно Фабьен первым разглядел их пользу.
Отрывок 1, вариант Т3
— Мы видели, что осталось после удара Черносерда по Дун Маэргенну: древние стены, разнесённые в щебень нечестивой мощью Дивока. Но сила Воссов была в железе их кожи и в стали их разума. И чем глубже мы прорубались в эту скотобойню, эту мясорубку, эту ненасытную, вечно голодную пасть войны, тем страшнее мне становилось.
Последняя Лиат умолкла, не сводя чёрных глаз с тёмной воды. Жан-Франсуа, как часто бывало, был захвачен битвой: перо его летело так же быстро, как лилась речь Селены. Но теперь повисла тишина, нарушаемая лишь плеском реки, и он поднял взгляд, вскинув бровь.
— Чего вы боялись, мадемуазель Кастиа?
Селена всё ещё молчала. Её ноги были скрещены под ней на маслянистом камне, локти упирались в колени, пальцы сомкнулись домиком у губ. Она казалась тогда изваянием — каким-то чудовищным шедевром из алебастра и чернил, и, хотя она безмолвствовала, Жан-Франсуа гадал, не говорит ли она с теми, кто живёт у неё в голове.
— Мадемуазель Каст…
— Мой дед был гением. Мне больно это признавать. Но Фабьен Восс был, возможно, самым изобретательным военным умом, какой знавал этот мир. В ночах до гибели дней родить несчастного было источником позора в обществе кровных. И не только позора — опасности. Ведь мы обитали втайне. И произвести на свет уродливого идиота, не способного понимать ничего, кроме голода, значило навлечь беду на свой порог. Несчастных попросту убивали, едва они поднимались. Неудобство, конфуз, прискорбный, но неизбежный побочный эффект вампирского естества.
— Но когда число их умножилось после того, как погасло дневное светило, именно Фабьен первым разглядел их пользу.
Отрывок 1, вариант Т4
Мы видели последствия атаки Черносердого на Дун-Маэргенн: древние стены сокрушены в щебень нечестивой мощью Дивока. Но сила Воссов была в железе их кожи и в стали их разума. И чем глубже мы прорубали путь в эту скотобойню, в эту бойню, в эту ненасытную, алчную пасть войны, тем страшнее мне становилось.
Последняя Лиат умолкла, устремив чёрные глаза на тёмные воды. Как это часто бывало, Жан-Франсуа невольно увлёкся сражением: перо его летало стремительно, пока Селена говорила. Но теперь повисла тишина, пронзаемая лишь гулом реки, и он поднял взгляд, изогнув бровь.
— Чего же вы боялись, мадемуазель Кастия?
Селена по-прежнему молчала. Её ноги были скрещены под ней на маслянистом камне, локти упирались в колени, пальцы соединились у губ. В тот миг она походила на статую — некое чудовищное творение из алебастра и чернил, — и хотя она безмолвствовала, Жан-Франсуа гадал, не говорит ли она с теми, кто обитает у неё в голове.
— Мадемуазель Каст…
— Мой дед был гением. Мне больно это признавать. Но Фабьен Восс, возможно, был самым изобретательным военным умом, какой знал этот мир. В ночи до смерти дней рождение ублюдка было для народа китов источником стыда. И более того — опасности. В конце концов, мы жили в тайне. А породить уродливого идиота, не способного понимать ничего, кроме голода, означало лишь навлечь беду на свой порог. Ублюдков просто убивали, едва они поднимались. Досадная помеха, позор, прискорбный, но неизбежный побочный плод вампирической природы.
— Но когда их число умножилось после того, как угасла дневная звезда, именно Фабьен первым разглядел их пользу.
Отрывок 1, вариант Т5
— Мы видели то, что осталось после удара Черносерда по Дун Маэргенну: древние стены, разнесённые в щебень нечестивой мощью Дивока. Но сила Воссов была в железе их кожи и стали их разума. И чем глубже мы вгрызались в эту скотобойню, эту бойню, эту ненасытную, вечно голодную пасть войны, тем страшнее мне становилось.
Последняя Лиат умолкла, устремив чёрные глаза на тёмные воды. Как часто бывало, Жан-Франсуа оказался захвачен битвой, перо его летело так же быстро, как лилась речь Селены. Но теперь звенела тишина, нарушаемая лишь плеском реки, и он поднял взгляд, вскинув брови.
— Чего вы боялись, мадемуазель Кастиа?
Селена всё ещё молчала. Ноги её были скрещены под ней на маслянистом камне, локти упирались в колени, пальцы сомкнулись домиком у губ. Она казалась тогда изваянием — чудовищным шедевром из алебастра и чернил, и, хотя она безмолвствовала, Жан-Франсуа гадал, не говорит ли она с теми, кто живёт у неё в голове.
— Мадемуазель Кастиа...
— Мой дед был гением. Мне больно это признавать. Но Фабьен Восс был, возможно, самым изобретательным военным умом, какой знавал этот мир. В ночах до гибели дней родить несчастного было позором для общества кровных. И более того — опасностью. Мы ведь обитали втайне. И произвести на свет уродливого идиота, способного понимать лишь голод, значило навлечь беду на свой порог. Несчастных попросту убивали, когда они восставали. Неудобство, смущение, неизбежный и прискорбный побочный эффект вампирского естества.
— Но когда число их умножилось после того, как погасло дневное светило, именно Фабьен первым разглядел их пользу.
Отрывок 1, вариант Т6
Мы видели то, что осталось после удара Черносерда по Дун Маэргенну: древние стены, разнесённые в щебень нечестивой мощью Дивока. Но сила Воссов была в железе их кожи и стали их разума. И чем глубже мы вгрызались в эту скотобойню, эту бойню, эту ненасытную, вечно голодную пасть войны, тем страшнее мне становилось.
Последний Лиат умолк, устремив чёрные глаза на тёмные воды. Как часто бывало, Жан-Франсуа оказался захвачен битвой, перо его летело так же быстро, как лилась речь Селены. Но теперь звенела тишина, нарушаемая лишь плеском реки, и он поднял взгляд, вскинув бровь.
— Чего вы боялись, мадемуазель Кастиа?
Селена всё ещё молчала. Ноги её были скрещены под ней на маслянистом камне, локти упирались в колени, пальцы сомкнулись домиком у губ. Она казалась тогда изваянием — чудовищным шедевром из алебастра и чернил, и, хотя она безмолвствовала, Жан-Франсуа гадал, не говорит ли она с теми, кто живёт у неё в голове.
— Мадемуазель Кастиа...
— Мой дед был гением. Мне больно это признавать. Но Фабьен Восс был, возможно, самым изобретательным военным умом, какой знавал этот мир. В ночах до гибели дней родить несчастного было позором для общества кровных. И более того — опасностью. Мы ведь обитали втайне. И произвести на свет уродливого идиота, способного понимать лишь голод, значило навлечь беду на свой порог. Несчастных попросту убивали, когда они восставали. Неудобство, смущение, неизбежный и прискорбный побочный эффект вампирского естества.
— Но когда число их умножилось после того, как погасло дневное светило, именно Фабьен первым разглядел их пользу.
Отрывок 1, вариант Т7
Мы видели последствия атаки Черносердого на Дун-Маэргенн: древние стены сокрушены в щебень нечестивой мощью Дивока. Но сила Воссов была в железе их кожи и в стали их разума. И чем глубже мы прорубали путь в эту скотобойню, в эту бойню, в эту ненасытную, алчную пасть войны, тем страшнее мне становилось.
Последняя Лиат умолкла, устремив чёрные глаза на тёмные воды. Как это часто бывало, Жан-Франсуа невольно увлёкся сражением: перо его летало стремительно, пока Селена говорила. Но теперь повисла тишина, пронзаемая лишь гулом реки, и он поднял взгляд, изогнув бровь.
— Чего же вы боялись, мадемуазель Кастия?
Селена по-прежнему молчала. Её ноги были скрещены под ней на маслянистом камне, локти упирались в колени, пальцы соединились у губ. В тот миг она походила на статую — некое чудовищное творение из алебастра и чернил, — и хотя она безмолвствовала, Жан-Франсуа гадал, не говорит ли она с теми, кто обитает у неё в голове.
— Мадемуазель Каст…
— Мой дед был гением. Мне больно это признавать. Но Фабьен Восс, возможно, был самым изобретательным военным умом, какой знал этот мир. В ночи до смерти дней рождение ублюдка было для народа китов источником стыда. И более того — опасности. В конце концов, мы жили в тайне. А породить уродливого идиота, не способного понимать ничего, кроме голода, означало лишь навлечь беду на свой порог. Ублюдков просто убивали, едва они поднимались. Досадная помеха, позор, прискорбный, но неизбежный побочный плод вампирической природы.
— Но когда их число умножилось после того, как угасла дневная звезда, именно Фабьен первым разглядел их пользу.
Отрывок 1, вариант Т8
Мы видели последствия атаки Блэкхарта на Дун Маэргенн — древние стены, обращённые в щебень нечестивой мощью Дивока. Но сила Воссов была в железе их кожи и стали их разума. И чем глубже мы вгрызались в эту бойню, в эту мясорубку, в эту ненасытную, вечно голодную пасть войны, тем страшнее мне становилось.
Последняя Лиат умолкла, устремив чёрные глаза на тёмные воды. Как часто бывало, Жан-Франсуа не заметил, как увлёкся: перо летало быстро, пока Селена говорила. Но теперь повисла тишина, прорезаемая лишь шумом реки, и он поднял взгляд, изогнув бровь.
— Чего вы боялись, мадемуазель Кастия?
Селена по-прежнему молчала. Ноги скрещены под ней на маслянистом камне, локти на коленях, кончики пальцев сведены у губ. Она казалась статуей — чудовищным шедевром из алебастра и чернил, и хотя она молчала, Жан-Франсуа спрашивал себя, не говорит ли она с теми, кто живёт у неё в голове.
— Мадемуазель Каст…
— Мой дед был гением. Мне горько это признавать. Но Фабьен Восс, возможно, был самым изобретательным военным умом, какого знал этот мир. В ночи до смерти дней произвести на свет убогого было для народа китов источником стыда. И, более того, опасности. В конце концов, мы жили втайне. Сделать жизнь уродливому идиоту, не способному понять ничего, кроме голода, значило лишь навлечь беду на свой порог. Убогих просто убивали, когда они восставали. Неудобство, позор, досадный, но неизбежный побочный плод вампирской природы.
— Но когда их число разрослось после того, как угасла дневная звезда, именно Фабьен первым разглядел их полезность.
Отрывок 1, вариант Т9
Мы уже видели, что оставил после себя Черносердый в Дун-Маэргенне: древние стены, сокрушённые в щебень нечестивой мощью Дивока. Но сила Воссов была в железе их кожи и в стали их разума. И чем глубже мы прорубали себе путь в эту бойню, в эту мясорубку, в эту ненасытную, алчную пасть войны, тем страшнее мне становилось.
Последняя Лиат умолкла, уставившись чёрными глазами в тёмную воду. Как часто бывало, Жан-Франсуа увлёкся битвой, и перо его летало быстро, покуда Селена говорила. Но теперь повисла тишина, прорезаемая лишь шумом реки, и он поднял взгляд, изогнув бровь.
— Чего вы боялись, мадемуазель Кастия?
Селена по-прежнему молчала. Она сидела, скрестив ноги, на маслянистом камне, локти на коленях, пальцы сомкнуты у губ. В тот миг она походила на статую — на некое чудовищное творение из алебастра и чернил, и, хотя она безмолвствовала, Жан-Франсуа гадал, не говорит ли она с теми, кто обитает у неё в голове.
— Мадемуазель Каст…
— Мой дед был гением. Мне больно это признавать. Но Фабьен Восс, возможно, был самым новаторским военным умом, какой знал этот мир. В ночи до смерти дней породить убогого было в обществе китов источником стыда. И более того — опасности. Мы ведь жили втайне. А зачать уродливого идиота, не способного понимать ничего, кроме голода, значило лишь накликать беду на свой порог. Убогих, восстав, просто убивали. Досада, позор, прискорбный, но неизбежный побочный плод вампирского естества. Но когда число их умножилось после того, как угасло дневное светило, именно Фабьен первым разглядел в них пользу.
Отрывок 1, вариант Т10
— Мы видели последствия нападения Черносерда на Дун-Маэргенн: древние стены, превращённые в щебень нечестивой мощью Дивока. Но сила Воссов заключалась в железе их кожи и стали их умов. И чем глубже мы вгрызались в эту бойню, эту скотобойню, эту нескончаемую, прожорливую пасть войны, тем сильнее я боялась.
Последняя Лиат умолкла, её чёрные глаза смотрели на тёмные воды. Как часто бывало, Жан-Франсуа оказался захвачен битвой — перо летало стремительно, покуда Селена говорила. Но теперь воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом реки, и он поднял взгляд, вскинув бровь.
— Чего вы боялись, мадемуазель Кастия?
Селена всё ещё молчала. Ноги её были скрещены под ней на скользком камне, локти на коленях, пальцы сомкнуты у губ. В тот миг она казалась статуей — каким-то чудовищным шедевром из алебастра и чернил, и, хотя она безмолвствовала, Жан-Франсуа гадал, не говорит ли она с теми, кто живёт у неё в голове.
— Мадемуазель Касти—
— Мой дед был гением. Мне больно это признавать. Но Фабьен Восс, возможно, был самым новаторским военным умом, какой только знавал этот мир. В ночах до гибели дней рождение выродка считалось позором в обществе сородичей. И более того — опасностью. Мы, как-никак, жили втайне. И породить уродливого идиота, не способного понять ничего, кроме голода, могло только навлечь беду на порог дома. Выродков просто убивали, когда те поднимались. Досадное неудобство, позор, прискорбный, но неизбежный побочный эффект вампирской природы.
— Но когда после того, как дневная звезда угасла, число их умножилось, именно Фабьен первым разглядел в них пользу.
Отрывок 1, вариант Т11
— Мы видели последствия нападения Черносерда на Дун-Маэргенн: древние стены, обращённые в щебень нечестивой мощью Дивока. Но сила Воссов была в железе их кожи и в стали их разума. И чем глубже мы вгрызались в эту скотобойню, в эту резню, в эту непрестанную, ненасытную пасть войны, тем страшнее мне становилось.
Последняя Лиата умолкла, устремив чёрные глаза на тёмные воды. Как часто с ним бывало, Жан-Франсуа увлёкся сражением, пока Селена говорила, и перо его так и летало. Но теперь воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом реки, и он поднял взгляд, изогнув бровь.
— Чего вы боялись, мадемуазель Кастия?
Селена всё молчала. Она сидела на маслянистом камне, скрестив ноги, уперев локти в колени, пальцы сложены домиком у губ. В тот миг она казалась статуей — чудовищным шедевром из алебастра и чернил, и, хотя она не проронила ни звука, Жан-Франсуа подумал, не говорит ли она с теми, кто обитает у неё в голове.
— Мадемуазель Кас... — Мой дед был гением. Мне больно это признавать. Но Фабьен Восс, быть может, был самым новаторским военным умом, какой знал этот мир. В ночи до гибели дней рождение выродка было в обществе китхов источником позора. И более того — опасности. Ведь мы жили втайне. А породить уродливого идиота, не способного понимать ничего, кроме голода, значило лишь накликать беду на свой дом. Выродков просто убивали, когда они поднимались. Досадное неудобство, стыд, прискорбный, но неизбежный побочный итог вампирской природы. Но когда дневное светило угасло и число их умножилось, именно Фабьен первым разглядел в них пользу.