books/gu-zhenren/door-to-file/book.txt

蛊真人 — главы 1–3


Глава 1

Пусть тело погибнет — сердце демона не раскается.

— Фан Юань, покорно отдай Цикаду Весны и Осени, и я дарую тебе лёгкую смерть!

— Старый Демон Фан, не надейся сопротивляться. Сегодня все великие школы праведного пути объединились, чтобы сокрушить твоё демоническое логово. Здесь давно расставлены небесные сети и земные силки; на этот раз твоя голова непременно расстанется с телом!

— Фан Юань, проклятый демон! Чтобы создать Цикаду Весны и Осени, ты убил миллионы людей. Ты совершил чудовищные злодеяния: им нет прощения, их не описать, даже если исписать все бамбуковые дощечки!

— Демон, триста лет назад ты обесчестил меня, отнял мою чистоту, убил всю мою семью и истребил девять родов моей родни. С того мгновения я мечтал съесть твоё мясо и выпить твою кровь! Сегодня я заставлю тебя испытать муки, худшие, чем смерть!!

……

Фан Юань стоял в разорванном изумрудно-зелёном халате, с распущенными волосами, весь в крови, и оглядывал окрестности. Горный ветер развевал окровавленный халат, и тот хлопал, словно боевое знамя. Алая кровь потоками выливалась из сотен ран на теле; он простоял совсем немного, а под ногами уже собралась большая лужа крови.

Враги окружили его со всех сторон, пути к спасению давно не осталось. Исход был предрешён: сегодня ему не избежать смерти. Фан Юань ясно понимал положение, но даже перед лицом смерти лицо его не изменилось, и выражение оставалось спокойным. Взгляд его был тёмным и отстранённым, словно старый колодец и глубокий омут, — как всегда, бездонный.

Праведные герои, осаждавшие его, были либо почтенными главами целых школ, либо юными героями, прославленными на четыре стороны. Сейчас они плотно обступили Фан Юаня: одни рычали, другие холодно усмехались, третьи щурились, и в глазах их вспыхивал настороженный блеск, четвёртые, зажимая раны, испуганно смотрели. Они не нападали — все опасались предсмертного отчаянного удара Фан Юаня.

Так они напряжённо противостояли шесть часов; солнце клонилось к западу, и закатное сияние зажгло облака у края гор, на миг вспыхнувшие огнём. Фан Юань, всё это время неподвижный, как изваяние, медленно повернулся. Толпа героев тут же заволновалась и разом отступила на большой шаг.

К этому мигу серо-белый камень под ногами Фан Юаня уже давно окрасился кровью в тёмно-красный. Его лицо, побледневшее от большой потери крови, озарённое закатным светом, вдруг приобрело странную, почти прелестную красоту.

Глядя на зелёные горы и закат, Фан Юань тихо усмехнулся:

— Зелёные горы, закат; осенняя луна, весенний ветер. Воистину: утром — чёрный шёлк, вечером — снег; правда и кривда, успех и поражение — всё обращается в пустоту, стоит лишь обернуться.

Пока он говорил, перед глазами вдруг всплыли картины прошлой жизни на Земле. Он был студентом из Хуася на Земле и по воле случая перенёсся в этот мир. Триста лет скитаний и мытарств, более двухсот лет власти над миром — пятьсот с лишним лет промчались в мгновение ока. Многие воспоминания, глубоко погребённые в сердце, в этот миг ожили и живо предстали перед его глазами.

— В конце концов, я потерпел неудачу… — вздохнул про себя Фан Юань. Он был немного растроган, но ни о чём не жалел.

Такой исход он предвидел давно. Ещё когда делал выбор, он был к этому готов. Путь демонов — это не взращивать добрые плоды, а убивать и жечь. Небо и земля его не терпят, весь мир ему враг, но он всё равно даёт волю страстям и разгулу.

— Если только что созданная Цикада Весны и Осени сработает, в следующей жизни я снова стану злым демоном! — с этой мыслью Фан Юань невольно расхохотался.

— Старый демон, чего ты смеёшься?

— Осторожно! Демон перед смертью идёт на отчаянный отпор!

— Живо отдай Цикаду Весны и Осени!!

Толпа героев ринулась вперёд, и как раз в этот миг с грохотом Фан Юань дерзко подорвал себя.

……

Весенний дождь моросил, беззвучно питая гору Цинмао. Ночь уже была глубока; прохладный ветерок овевал мелкий дождь. Но гора Цинмао не была темна: от середины склона до подножия мерцало множество слабых огоньков, словно она укрылась сияющей лентой света. Эти огни исходили от свайных домов; пусть это нельзя было назвать огнями десяти тысяч домов, но их было несколько тысяч. Именно горная крепость Гуюэ, раскинувшаяся на горе Цинмао, придавала обширным тихим горам густое дыхание человеческого жилья.

В самом центре горной крепости Гуюэ стоял величественный и блистательный терем. Сейчас там как раз проводился великий жертвенный обряд, поэтому он был особенно ярко освещён и сиял.

— Да благословят предки всех поколений! Надеюсь, что на этой церемонии открытия апертуры появится как можно больше юношей с превосходными задатками, чтобы прибавить роду новой крови и надежды! — Глава рода Гуюэ, мужчина средних лет с лёгкой проседью на висках, в строгом белом ритуальном одеянии, стоял на коленях на коричнево-жёлтом полу, выпрямив стан, сложив ладони и закрыв глаза, искренне молился.

Перед ним высился чёрный лакированный алтарь; на алтаре в три яруса были установлены таблички с именами предков. По обе стороны от табличек стояли курильницы из красной меди, из них вился дым благовоний. За ним так же стояли на коленях более десяти человек. Они были в широких белых ритуальных одеждах; все — старейшины и распорядители рода, державшие в руках власть в разных делах.

После молитвы глава рода Гуюэ первым согнулся, развернул ладони и прижал их к полу, отвесил земной поклон. Лоб его с тихим стуком коснулся коричневого пола. Старейшины за его спиной с суровыми лицами молча последовали его примеру, и на миг в родовом храме предков стало слышно лишь лёгкое постукивание лбов о пол.

Когда обряд завершился, все медленно поднялись с пола и тихо вышли из величественного храма предков. В коридоре старейшины молча перевели дух, атмосфера немного разрядилась, и постепенно поднялся гул разговоров.

Время летит поистине стремительно: не успеешь моргнуть — и год уже пролетел.

— Прошлая церемония открытия апертуры словно была вчера — до сих пор стоит перед глазами.

— Завтра — ежегодная церемония открытия апертуры. Интересно, какая свежая кровь вольётся в род в этом году?

— Эх, хотелось бы, чтобы появился юноша с талантом первого разряда. Вот уже три года, как в нашем роду Гуюэ не рождалось подобных гениев.

— Верно. В крепостях рода Бай и рода Сюн за эти годы тоже взошли гении. Особенно Бай Нинбин из крепости рода Бай — его дарование поистине ужасает.

Кто-то упомянул имя Бай Нинбина, и на лицах старейшин невольно проступила тень тревоги.

Дарование этого юноши было на редкость блистательным: всего за два недолгих года он уже достиг звания гу-мастера третьего оборота. Среди молодого поколения ему не было равных. Даже старшее поколение ощущало давление, исходившее от этого восходящего дарования.

Со временем он непременно станет опорой крепости рода Бай. По меньшей мере — силой, способной держать свой участок в одиночку. В этом никто не сомневался.

— Впрочем, и среди юношей, что примут участие в нынешней церемонии, тоже есть на кого надеяться.

— Верно, в ветви Фан появился одарённый юноша. В три месяца он заговорил, в четыре — пошёл. В пять лет уже слагал стихи и читал наизусть оды — необычайно смышлёный, преисполненный таланта. Жаль лишь, родители его рано умерли, и ныне его воспитывают дядя и тётя по матери.

— Да, это ранний ум, и притом великие помыслы. В последние годы он написал «Приглашение к вину», «Воспеваю сливу», а также «Цзянчэнцзы» — я слыхал о них. Поистине гений!

Глава рода Гуюэ вышел из храма предков-основателей последним, неспешно затворил двери и тотчас услышал доносившиеся из коридора голоса старейшин.

Он сразу понял: старейшины толковали об одном юноше по имени Гуюэ Фан Юань.

Как глава рода, он, разумеется, следил за выдающимися и отличившимися отпрысками. А Гуюэ Фан Юань был самым блистательным и ярким среди младшего поколения.

А опыт говорил: те, кто с детства обладал необычайными дарами — будь то память, схватывающая всё с одного взгляда, или сила, равная взрослой, — как правило, имели превосходные задатки к культивации.

«Если у этого юноши обнаружится талант первого разряда, то при должном взращивании он, пожалуй, сможет потягаться с Бай Нинбином. Даже будь у него талант второго разряда, в будущем он наверняка сможет держаться сам и стать знаменем рода Гуюэ. Но при таком раннем уме вряд ли у него талант второго разряда — скорее всего, первого». От этой мысли уголки губ главы невольно приподнялись в лёгкой улыбке.

Затем он кашлянул и обратился к старейшинам:

— Почтеннейшие, час уже поздний. Ради завтрашней великой церемонии открытия апертуры прошу вас нынешней ночью как следует отдохнуть и поберечь силы.

Услышав это, старейшины чуть опешили. Во взглядах, которыми они обменялись, притаилась тень настороженности.

Слова главы были уклончивы, но все отлично понимали их смысл.

Каждый год, сражаясь за этих одарённых потомков, старейшины грызлись меж собой до красноты в лицах и до крови.

И впрямь следовало хорошенько накопить силы, чтобы завтра вступить в схватку.

Особенно тот Гуюэ Фан Юань — вероятность таланта первого разряда у него весьма велика. К тому же оба родителя его скончались, и он — один из двух последних сирот ветви Фан. Если удастся заполучить его в свою ветвь и как следует взрастить, можно обеспечить своему ответвлению столетие неиссякаемого процветания!

— Однако предупрежу заранее: бороться надлежит честно, открыто. Нельзя прибегать к коварным уловкам во вред единству рода. Прошу вас, почтенные старейшины, запечатлеть это в сердце! — наставительно произнёс глава.

— Не смеем. Не смеем.

— Непременно запечатлеем.

— Мы откланиваемся. Прошу, господин глава, не провожайте.

Старейшины, полные дум, один за другим разошлись.

Вскоре длинный коридор опустел. Сквозь окна потянуло косым весенним дождём и ветром. Глава неторопливо подошёл к окну.

И тотчас же свежий, влажный горный воздух наполнил грудь, освежая душу.

То был третий этаж терема; окинув взглядом окрестности, глава охватил одним взором больше половины горной крепости Гуюэ.

Стояла глубокая ночь, но в большинстве домов крепости всё ещё горели огни — совсем не так, как обыкновенно.

Завтра — церемония открытия апертуры, и она касалась кровных интересов каждого. Атмосфера возбуждения и напряжения окутала сердца родичей, и, конечно, многие не могли уснуть спокойно.

— Вот она — надежда на будущее рода, — с долгим вздохом промолвил глава, и в его глазах отражались мерцающие огоньки.

А в это самое время другая пара ясных глаз тоже тихо глядела на эти сверкающие во мраке ночи огни, преисполненная сложных чувств.

— Горная крепость Гуюэ... это пятьсот лет назад?! Цикада Весны и Осени и впрямь сработала... — Взор Фан Юаня был тёмным и загадочным; он стоял у окна, позволяя ветру и дождю хлестать по телу.

Назначение Цикады Весны и Осени — обращать вспять время. В списке десяти величайших диковинных гу она стоит седьмой, и это, разумеется, не пустяк.

Проще говоря, это возрождение.

— С помощью Цикады Весны и Осени я возродился и вернулся на пятьсот лет назад! — Фан Юань протянул руку и неотрывно уставился на свою молодую, нежную, чуть бледную ладонь, затем медленно сжал её в кулак, изо всех сил впитывая ощущение этой реальности.

Возле уха едва слышно шелестел мелкий дождь, бьющий по створкам окна. Он неспешно смежил веки, а спустя долгое время открыл их и со вздохом молвил:

— Пятьсот лет жизни — поистине как сон.

Но он отчётливо знал: это отнюдь не сон.


Глава 2

Прозрение: пятьсот лет вспять

Говорят, в этом мире существует река времени, поддерживающая его течение, а сила Цикады Весны и Осени позволяет подняться против течения и вернуться в прошлое. Об этом предании люди говорили разное: многие не верили, некоторые сомневались, и почти никто не был до конца уверен. Ведь каждое использование Цикады Весны и Осени требовало жизни — нужно было принести в жертву всё тело и всю культивацию, чтобы получить движущую силу. Цена была слишком высока, а невыносимее всего — отдав жизнь, всё равно не знаешь, каким будет результат. Даже если кому-то и досталась Цикада Весны и Осени, он не осмелился бы использовать её без нужды. А вдруг предание ложно и это всего лишь обман?

Если бы Фан Юань не оказался в безвыходном положении, он бы не применил её так скоро. Но теперь Фан Юань верил абсолютно, потому что перед ним лежал железный факт, против которого не возразишь: он действительно переродился!

— Жаль только, что пропала такая хорошая гу. В своё время я потратил титанические усилия, вырезал сотни тысяч людей, навлёк гнев неба и людей, прошёл через тысячи трудностей, прежде чем сумел её выковать… — мысленно вздохнул Фан Юань. Он переродился, но Цикаду Весны и Осени с собой не принёс.

Человек — венец всего живого, гу — суть неба и земли. Гу бывают самыми причудливыми и бесчисленными: одни после одного-двух применений полностью рассеиваются, другие, если не злоупотреблять ими сверх меры, можно использовать снова и снова. Возможно, Цикада Весны и Осени как раз из тех расходных гу, что можно использовать лишь однажды.

— Но даже если она исчезла, можно выковать новую. В прошлой жизни я смог её создать — неужели не смогу в этой? — После сожаления в сердце Фан Юаня вновь поднялась волна великих устремлений. Раз он сумел переродиться, потерю Цикады Весны и Осени вполне можно принять. К тому же он владел настоящим сокровищем и не остался ни с чем: этим сокровищем были его память и опыт пятисот лет. В его памяти хранилось множество сокровищ, которые пока никто не открыл; хранились великие события, позволявшие легко постичь ход истории; хранились бесчисленные образы людей — одни были старшими отшельниками, другие — гениальными талантами, а некоторые ещё даже не родились; хранились и тяжёлые годы суровой культивации, богатый боевой опыт. Обладая всем этим, он несомненно держал в руках общую картину и преимущество. Если всё правильно разыграть, то свободно странствовать по миру людей и вернуть себе облик великого демонического владыки — вовсе не проблема, а то и шагнуть дальше, к ещё более высокому царству!

— Так как же всё это разыграть… — Фан Юань был весьма рассудителен: быстро обуздал чувства и, глядя на ночной дождь за окном, погрузился в размышления. Стоило задуматься, как мыслей стало чересчур много. Поразмыслив немного, он всё сильнее хмурился. Пятьсот лет — срок поистине долгий. Не говоря о смутных воспоминаниях, которые уже не воскресить, даже те сокровища, тайные места и возможности, связанные с бессмертными наставниками, которые он помнил, хоть и были многочисленны, но большинство либо находилось за тридевять земель, либо открывалось лишь в назначенный срок.

— Самое главное — это всё же культивация. Сейчас моё изначальное море ещё не открыто, я ещё не ступил на путь гу-мастера — я вообще обычный смертный! Нужно как можно скорее начать совершенствоваться, растить культивацию, опередить историю, насколько возможно захватить преимущество и урвать побольше выгоды. К тому же многие тайные сокровища при недостаточной культивации, даже если их заполучить, не усвоить. Они станут лишь горячей картошкой, а то и виной за нефрит за пазухой. Первой трудностью, стоявшей перед Фан Юанем, была культивация, и поднять её нужно как можно скорее. Если тянуть так же медленно, как в прошлой жизни, всё будет упущено.

— Чтобы быстро поднять культивацию, придётся опереться на ресурсы клана. В моём нынешнем состоянии я вообще не способен пробираться через полные опасностей горы — обычный дикий кабан может лишить меня жизни. Если достигну уровня гу-мастера третьего оборота, у меня появится базовая способность защитить себя и странствовать по этому миру.

С точки зрения корифея пути демонов, закалённого пятьюстами годами, эта гора Цинмао была поистине слишком мала, а горная крепость Гуюэ и вовсе походила на клетку. Но клетка, отнимая свободу, часто даёт и своего рода безопасность — крепкие стены.

— Хм, пусть пока я на время поразомну кулаки в этой клетке. Как только поднимусь до гу-мастера третьего оборота, уйду из этой глухомани. Но, к счастью, завтра церемония открытия апертуры, и вскоре после неё я смогу официально начать путь гу-мастера.

Стоило ему подумать о церемонии открытия апертуры, как давно погребённые воспоминания всплыли из глубины сердца.

— Талант, значит… — глядя за окно, он невольно холодно усмехнулся трижды.

В этот миг дверь тихо отворилась, и вошёл юноша.

— Брат, почему ты стоишь у окна под дождём?

Юноша был худощав, чуть ниже Фан Юаня, а лицом очень на него походил. Фан Юань обернулся и посмотрел на юношу; по его лицу скользнуло сложное выражение.

— А, это ты, мой брат-близнец. — Он чуть приподнял брови, и лицо его вновь стало привычно холодным.

Фан Чжэн опустил голову и уставился на носки своих туфель — это был его привычный жест.

— Я увидел, что у тебя окно не закрыто, и хотел тихонько войти и закрыть. Завтра церемония открытия апертуры, а ты, брат, так поздно ещё не спишь. Если дядя и тётя узнают, они, боюсь, будут волноваться.

Он не удивлялся холодности Фан Юаня: с самого детства старший брат всегда был таким. Иногда он думал: быть может, гении потому и не похожи на обычных людей. Хотя лицом он был чрезвычайно схож с братом, сам он был зауряден, как муравей. Они вышли из одной утробы, так почему же небо так несправедливо? Судьба наделила старшего брата алмазным талантом, а самого Фан Чжэна сделала заурядным, как камешек. Все вокруг, стоило заговорить о нём, говорили: «Это младший брат Фан Юаня». Дядя с тётей часто наставляли его: «Учись у своего старшего брата!» Порой, глядя в зеркало на собственное лицо, он чувствовал даже отвращение! Эти мысли жили в нём много лет, день за днём копясь в глубине души. Словно огромный камень давил на грудь; год за годом Фан Чжэн опускал голову всё ниже и становился всё молчаливее.

«Волнуются…» — подумав о дяде с тётей, Фан Юань беззвучно усмехнулся в душе.

Он отлично помнил: родители этого его тела погибли оба, выполняя клановое задание. В три года он вместе с младшим братом стал сиротой. Дядя с тётей под предлогом опеки открыто заграбастали наследство родителей и стали жестоко обращаться с ним и его младшим братом. Изначально, как переселенец, он планировал скрывать свои способности и выжидать. Но тяготы жизни вынудили Фан Юаня показать «талант», выделявшийся среди обычных людей. Так называемый гений на деле был лишь рассудком зрелой души да несколькими обессмертившими себя танскими стихами и сунскими цы с Земли. Даже эта малая проба сил была сочтена чем-то божественным и привлекла широкое внимание. Под внешним давлением юный Фан Юань был вынужден надеть маску холодности, чтобы скрываться и защищать себя, уменьшая шанс разоблачения. Со временем холодность стала его привычным выражением лица.

Так дядя с тётей больше не смели притеснять его и младшего брата; чем старше он становился и чем более многообещающим выглядело его будущее, тем лучше становилось их отношение. Но это была не любовь, а своего рода вложение. Смешно, но этот младший брат не разглядел правды. Дядя с тётей ослепили его, и вдобавок он затаил обиду на него самого. Несмотря на то что сейчас он выглядит таким послушным и честным, в воспоминаниях, после того как у него обнаружили талант первого разряда и клан принялся усиленно его растить, скрытая ненависть и зависть вырвались наружу — он немало травил, изводил и подавлял своего родного старшего брата.

А что до его собственного таланта… хе-хе, самое большее — всего лишь третий разряд. Судьба всегда любит шутить. Близнецы из одного чрева: у старшего брата талант был лишь третьего разряда, но он один носил имя гения более десяти лет. Младший брат оставался в тени, зато обладал талантом первого разряда. Результаты открытия апертуры ошеломили родичей. Они же полностью перевернули положение и отношение к обоим братьям. Младший брат, словно Спящий Дракон, вознёсся в небо; старший — словно Юный Феникс, пал на землю. После этого пошли бесконечные придирки младшего брата, холодные взгляды дяди с тётей и презрение родичей.

Ненавидел ли он? В прошлой жизни Фан Юань ненавидел: ненавидел недостаток своего таланта, ненавидел безжалостность клана, ненавидел несправедливость судьбы. Но теперь, пересматривая этот путь с высоты пятисот лет жизни, он оставался невозмутим — в сердце не было ни капли ненависти. Чему же было возмущаться? Поставив себя на их место, он мог понять и младшего брата, и дядю с тётей, и тех сильных врагов из праведных школ, что осаждали его пятьсот лет спустя. Сильный пожирает слабого, выживает приспособленный — такова сама суть этого мира. К тому же у каждого свои устремления; все борются за нить небесного предопределения. Так что же тут непонятного, когда они подавляют и убивают друг друга? Пятисотлетний опыт давно позволил ему разглядеть всё это насквозь; в его сердце остался лишь Великий путь долголетия. Если кто-то встанет на пути этого его стремления — неважно кто, — то останется лишь одно: либо ты умрёшь, либо я. Его устремления были слишком велики; вступив на этот путь, он был обречён иметь врагов во всём мире, обречён идти один, обречён пройти через бесчисленные смертельные бедствия. Таково было осознание, выкованное пятьюстами годами жизни.

— Месть не входит в мои планы, и на пути злого демона никогда не было слова «компромисс».

Подумав об этом, Фан Юань невольно усмехнулся. Обернувшись к младшему брату, он бросил на него лёгкий взгляд и сказал:

— Ступай.

Фан Чжэн невольно вздрогнул: ему показалось, что взгляд старшего брата остр, как ледяной клинок, и будто пронзает самые глубины его души. Под таким взглядом он был словно нагой в снегу — ни единой тайны не оставалось.

— Тогда до завтра, старший брат.

Больше он не осмелился сказать ни слова; Фан Чжэн медленно закрыл дверь и с поклоном удалился.


Глава 3

Иди-ка поиграй со своими яйцами в сторонке.

Бам, бам-бам, бам, бам-бам.

Ночной сторож, обходивший дозором, выстукивал ритм деревянной колотушкой.

Звук долетел до свайного дома. Фан Юань разлепил сухие веки и мысленно произнёс: «Пятая стража».

Прошлой ночью он долго лежал в постели, обдумывая множество планов, и в итоге проспал, по всему выходило, чуть больше двух часов. Это тело ещё не приступало к культивации, жизненных сил было немного, поэтому волны усталости и сонливости по-прежнему окутывали его тело и душу. Однако опыт более чем пятисот лет давно выковал у Фан Юаня стальную, глубокую волю, и такая тяга ко сну не значила ровным счётом ничего. Тут же он откинул тонкое шёлковое одеяло и легко поднялся.

Он распахнул окно: весенний дождь уже прекратился. Свежая влага, смешанная с запахом земли, деревьев и полевых цветов, тотчас ударила в лицо. У Фан Юаня сразу прояснилось в голове, сонную муть как рукой сняло.

В этот час солнце ещё не встало, небо было глубоко синим, будто и тёмным, и светлым одновременно. Окинув взглядом окрестности, он увидел свайные дома из зелёного бамбука и дерева; в окружении гор они сливались в тихую, сумрачно-зелёную картину. Свайные дома были по меньшей мере двухэтажными — таково было особое устройство жилищ горцев: поскольку земля в горах неровная, первый этаж составляли огромные деревянные сваи, а жильё находилось на втором. Фан Юань и его младший брат Фан Чжэн жили на втором этаже.

— Господин Фан Юань, вы проснулись. Я сейчас поднимусь и помогу вам умыться, — донёсся снизу голос юной служанки.

Фан Юань глянул вниз — это была его личная служанка Шэнь Цуй.

Внешность у неё была в лучшем случае средней, но подать себя она умела: зелёная кофта с длинными рукавами, длинные штаны, на ногах вышитые туфли, в чёрных волосах жемчужная шпилька — вся она, казалось, источала юную живость. Радостно взглянув на Фан Юаня, она, держа таз с водой, живо протопала наверх.

Вода была тёплой, приготовленной для умывания. Для полоскания рта служила ивовая веточка, обмакнутая в снежную соль, — она очищала зубы и отбеливала их.

Шэнь Цуй нежно прислуживала, с улыбкой на лице, и в глазах у неё пряталась весенняя игривость. Потом она помогла Фан Юаню одеться и застегнуть пуговицы, то и дело задевая его руку или спину своей пышной грудью.

Фан Юань не менялся в лице, сердце его было спокойно, как стоячая вода.

Эта служанка была не только глазами и ушами дяди и тёти по матери, но и тщеславной, с холодной и неблагодарной душой. В прошлой жизни он был ею обманут; после церемонии открытия апертуры его положение рухнуло, и она тотчас переменилась к нему, не раз одаривая презрительными взглядами.

Когда пришёл Фан Чжэн, он как раз увидел, как Шэнь Цуй разглаживает складки на одежде у Фан Юаня на груди, и в его глазах невольно промелькнула искра зависти.

За эти годы, живя вместе со старшим братом и пользуясь заботой Фан Юаня, он тоже имел слугу. Но не такую молодую служанку, как Шэнь Цуй, а толстую, обрюзгшую старуху-прислужницу.

«Если бы однажды Шэнь Цуй стала прислуживать мне вот так, каково бы это было?» — подумал Фан Чжэн, немного желая этой мысли и немного страшась её.

Дядя и тётя по матери благоволили Фан Юаню, и в доме это знали все.

Изначально у Фан Чжэна и вовсе не было прислуги — именно Фан Юань сам выхлопотал для него слугу.

Хотя между ними и пролегала разница между господином и слугой, обычно Фан Чжэн не смел смотреть на Шэнь Цуй свысока. Всё потому, что мать Шэнь Цуй, нянька Шэнь, состояла при тёте по матери, управляла всем домом, пользовалась её глубоким доверием и обладала немалой властью.

— Ладно, хватит поправлять, — Фан Юань нетерпеливо отвёл её мягкую руку; одежда давно была в порядке, и Шэнь Цуй скорее соблазняла, чем поправляла.

Ведь её будущее казалось безоблачным: вероятность, что Фан Юань получит талант первого разряда, была очень высока, и, стань она его наложницей, она бы из служанки превратилась в госпожу — можно сказать, в один шаг вознеслась бы на небо.

В прошлой жизни Фан Юань был обманут и даже влюбился в эту служанку. После перерождения он видел всё насквозь, и сердце его было холодно, как иней.

— Можешь идти, — не глядя на Шэнь Цуй, произнёс Фан Юань, поправляя манжеты.

Шэнь Цуй слегка надула губы: ей было странно и обидно, что сегодня Фан Юань не откликнулся на её заигрывания. Она хотела сказать что-нибудь кокетливое, но её сдерживала необъяснимо давящая аура Фан Юаня; она несколько раз открывала рот и наконец произнесла «слушаюсь», покорно удалившись.

— Ты готов? — Фан Юань посмотрел на Фан Чжэна.

Младший брат застыл в дверях, опустив голову и глядя на носки своих туфель, и тихо ответил:

— Угу.

На самом деле он проснулся ещё в четвёртую стражу, от волнения не мог спать, тайком встал и давно приготовился; под глазами у него залегли тёмные круги.

Фан Юань кивнул. Мысли младшего брата в прошлой жизни были ему неясны, но в этой жизни разве он их не понимал?

Однако сейчас говорить об этом прямо не имело смысла. Он равнодушно приказал:

— Тогда идём.

Братья вышли из дома. По дороге им встречалось немало ровесников — по трое, по двое; очевидно, у них была та же цель.

— Смотрите, это двое братьев из семьи Фан, — донёсся откуда-то сбоку тихий, осторожный шёпот.

— Впереди идёт тот самый Фан Юань, тот, что сочиняет стихи, — подчеркнул кто-то.

— А, это он! С бесстрастным лицом и видом, будто вокруг никого нет, — точь-в-точь такой заносчивый, как о нём говорят, — произнёс кто-то с кислой ноткой, в которой смешались зависть и восхищение.

— Хм, если бы ты был как он, ты бы тоже мог так важничать! — холодно ответил кто-то, скрывая недовольство.

Фан Чжэн слушал всё это с бесстрастным лицом — он давно привык к таким пересудам. Опустив голову, он молча шагал за братом.

В это время на краю неба уже зажглась утренняя заря, и тень Фан Юаня падала ему на лицо.

Солнце постепенно поднималось, но Фан Чжэну вдруг показалось, что он идёт во тьму.

Эта тьма исходила от его старшего брата. Возможно, ему и до конца жизни не вырваться из-под огромной тени, которую брат отбрасывал на него.

Он чувствовал, как в груди волнами поднимается тяжесть, дышать становилось всё труднее. Это проклятое ощущение заставило его вспомнить слово «удушье»!

«Хм, такие пересуды… Поистине, выдающееся дерево в лесу ветер первым ломает». Слушая разговоры вокруг, Фан Юань холодно усмехнулся про себя.

Неудивительно, что после того, как у него определили талант третьего разряда, он оказался окружён врагами со всех сторон и долгое время терпел придирки, презрительные взгляды и холодный приём.

За спиной он отчётливо слышал всё более тяжёлое, глухое дыхание младшего брата Фан Чжэна.

То, чего он не замечал в прошлой жизни, в этой он видел с поразительной ясностью.

Всё это — острая проницательность, добытая пятьюстами годами жизни.

Он вдруг подумал о дяде и тёте по матери — а они и вправду умеют действовать. К нему приставили Шэнь Цуй для тайного надзора, к младшему брату — старую няньку. Впрочем, были и другие различия в бытовых мелочах.

Всё это было сделано намеренно: чтобы разжечь в душе младшего брата негодование и рассорить его с родным братом.

Люди в мире печалятся не о том, что мало, а о том, что неравно.

В прошлой жизни он слишком мало испытал, а младший брат был слишком глуп и наивен — дядя и тётя по матери преуспели в своих подстрекательствах.

С момента перерождения, на пороге церемонии открытия апертуры, положение казалось почти безнадёжным, но с методами и умом Фан Юаня, корифея пути демонов, его всё же можно было изменить.

Этого младшего брата вполне можно подавить и подчинить; а уж Шэнь Цуй, всего лишь девчонку, тем более можно заранее взять в гарем. А что до дяди и тёти по матери, главы рода и старейшин — есть по меньшей мере сотни способов осадить их.

«Но я не хочу этого делать…» — безмятежно вздохнул в душе Фан Юань.

Даже если это родной младший брат — что с того? О родственных чувствах и речи нет, он всего лишь чужак. Отказаться — так отказаться.

Даже если Шэнь Цуй красива — что с того? Без любви и преданности она всего лишь тело. Взять её в гарем? Она ещё недостойна.

Даже если это дядя и тётя по матери, глава рода и старейшины — что с того? Все они лишь прохожие в жизни. Зачем тратить хитроумие и силы, чтобы осаждать этих случайных встречных?

Хе-хе.

Пока они не мешают мне идти своей дорогой — пусть идут играть со своими яйцами, мне даже наступить на них лень.