Глава 1

Пусть тело погибнет — сердце демона не раскается

— Фан Юань, послушно отдай Цикаду Весны и Осени, и я подарю тебе быструю смерть!

— Старый демон Фан, не надейся сопротивляться. Сегодня мы, великие школы праведного пути, объединились, чтобы разрушить твоё демоническое логово. Здесь давно расставлены небесные и земные сети; на сей раз тебе непременно отрубят голову!

— Фан Юань, проклятый демон! Чтобы создать Цикаду Весны и Осени, ты убил десятки миллионов людей. Ты совершил чудовищные злодеяния: им нет прощения, и дел этих не описать даже на всех бамбуковых дощечках!

— Демон! Триста лет назад ты надругался надо мной, отнял мою невинность, вырезал всю мою семью, истребил девять поколений моего рода. С того мгновения я горю желанием жрать твою плоть и пить твою кровь! Сегодня я заставлю тебя мечтать о смерти!..

…

Фан Юань стоял в изодранном изумрудно-зелёном одеянии, с распущенными волосами, весь в крови, и оглядывался вокруг.

Горный ветер развевал окровавленное одеяние, и оно хлопало, точно боевое знамя. Алая кровь струилась из сотен ран на его теле. Он простоял всего мгновение, а у его ног уже собралась большая лужа крови.

Враги окружали со всех сторон — путей к жизни давно не осталось. Исход был решён: сегодня ему не избежать смерти.

Фан Юань видел положение яснее ясного, но даже перед лицом смерти не менялся в лице и оставался невозмутим. Его взгляд был тёмным и глубоким, как древний колодец и бездонный омут, — как всегда, непостижимым.

Осаждавшие его герои праведного пути были либо почтенными старейшинами целых школ, либо юными героями, чья слава гремела по всем землям. Теперь они плотно обступили Фан Юаня: одни рычали, другие холодно усмехались, третьи щурились, и в их глазах мерцала настороженность, четвёртые зажимали раны и смотрели со страхом.

Они не нападали — все опасались его предсмертного удара.

Так они напряжённо противостояли шесть часов; солнце клонилось к западу, и закатные лучи зажгли облака у гор, на миг вспыхнувшие ярким пламенем.

Фан Юань, всё это время неподвижный, как изваяние, медленно повернулся.

Толпа героев тотчас заволновалась и разом отступила на целый шаг.

В этот миг серовато-белый камень под ногами Фан Юаня уже давно был окрашен кровью в тёмно-красный цвет. Его лицо, побледневшее от огромной потери крови, в отблесках заката вдруг приобрело чарующий оттенок.

Глядя на зелёные горы и заходящее солнце, Фан Юань тихо усмехнулся:

— Зелёные горы, закатное солнце, осенняя луна, весенний ветер. Воистину утром — чёрный шёлк волос, а к вечеру — снег; правда и неправда, успех и поражение — всё обратится в пустоту.

Пока он говорил, перед глазами вдруг всплыли картины прошлой жизни на Земле.

Он был китайским студентом, жил на Земле и по счастливому стечению обстоятельств перенёсся в этот мир. Триста лет скитаний и тягот, более двухсот лет вольного странствия по свету — пять с лишним веков промелькнули в мгновение ока.

Многие воспоминания, глубоко погребённые в сердце, в этот миг ожили и ярко, как наяву, встали перед глазами.

«В конце концов, я проиграл», — с вздохом подумал Фан Юань. Он испытывал некоторую горечь, но не жалел.

Такой исход он предвидел давно. Ещё когда делал выбор, был готов к нему.

Так называемый демонический путь — не творить добрых дел, убивать и жечь. Небо и земля его не терпят, весь мир ему враг, но он всё равно даёт волю своим желаниям и разгуливает на свободе.

«Если только что созданная Цикада Весны и Осени сработает, в следующей жизни я вновь стану злым демоном!» — с этой мыслью Фан Юань невольно расхохотался.

— Старый демон, чего ты смеёшься?

— Все осторожно! Демон на краю смерти — он бросится в последнюю атаку!

— Быстрее отдай Цикаду Весны и Осени!

Герои двинулись на него, и как раз в этот миг раздался грохот — Фан Юань дерзко взорвал себя.

…

Весенний дождь моросил, беззвучно питая гору Цинмао.

Ночь уже была глубока; прохладный ветерок овевал мелкий дождь.

Но гора Цинмао не была тёмной: от середины склона до подножия мерцало множество слабых огоньков, словно она накинула на себя сияющую ленту.

Эти огни исходили от высоких свайных домов; хоть это и нельзя было назвать огнями десяти тысяч семей, но их было несколько тысяч.

Именно расположенная на горе Цинмао крепость Гу Юэ придавала обширным и тихим горам густой дух человеческого жилья.

В самом центре крепости Гу Юэ стояла величественная и роскошная башня. Как раз сейчас там проводилась церемония жертвоприношения, поэтому она была залита огнями и сверкала великолепием.

— Да хранят нас предки! Надеюсь, на этой церемонии открытия апертуры появится как можно больше юношей с выдающимися задатками, чтобы принести роду новую кровь и надежду!

Глава рода Гу Юэ был мужчиной средних лет; у висков уже пробилась седина. В строгом белом ритуальном одеянии он стоял на коленях на коричнево-жёлтом полу, выпрямив корпус, молитвенно сложив ладони и закрыв глаза, и искренне молился.

Перед ним возвышался чёрный лакированный алтарь о трёх уровнях, на котором стояли таблички предков. По обе стороны от табличек были расставлены медные курильницы, и дым благовоний вился тонкой струйкой.

Позади него так же стояли на коленях больше десяти человек. Они носили широкие белые ритуальные одеяния и были старейшинами рода, его распорядителями, державшими в руках власть в разных сферах.

После молитвы глава рода Гу Юэ первым согнулся, распластал ладони, плотно прижал их к полу и совершил земной поклон. Его лоб коснулся коричневого пола с тихим стуком.

Стоявшие позади старейшины с суровыми лицами молча последовали его примеру.

На мгновение в родовом храме предков стало слышно лишь лёгкое постукивание лбов о пол.

Когда церемония завершилась, все медленно поднялись с пола и тихо вышли из торжественного храма предков.

В коридоре старейшины молча перевели дух, и атмосфера немного разрядилась.

Постепенно послышались разговоры.

— Время летит невероятно быстро — не успеешь оглянуться, как год уже прошёл.

— Прошлая церемония открытия апертуры будто вчера была — до сих пор стоит перед глазами.

— Завтра — ежегодная церемония открытия апертуры. Интересно, какая новая кровь появится в роду в этом году?

— Эх, хотелось бы, чтобы появился юноша с задатками первого разряда. В нашем роду Гу Юэ уже три года не рождалось такого гения.

— Верно. В крепостях рода Бай и рода Сюн в последние годы были свои гении. Особенно Бай Нинбин из рода Бай — его дар поистине устрашающий.

Неизвестно, кто упомянул имя Бай Нинбин, но на лицах старейшин рода невольно проступила тень тревоги.

Этот юноша обладал исключительными задатками: всего за два года совершенствования он достиг уровня гу-мастера третьего оборота. Среди молодого поколения он был бесспорным лидером, и даже старшие ощущали давление этого восходящего таланта.

Со временем он непременно станет опорой крепости рода Бай, по меньшей мере — самостоятельным мастером. Никто в этом не сомневался.

— Однако среди юношей, участвующих в этом году в церемонии открытия апертуры, тоже есть надежда.

— Верно. В ветви Фан появился одарённый юноша. В три месяца он заговорил, в четыре — начал ходить. В пять лет уже сочинял стихи и декламировал оды — необычайно сообразительный и невероятно талантливый. Жаль только, что родители его рано умерли, и теперь он живёт у дяди и тёти по матери.

— Да, это ранний ум, и к тому же у него большие устремления. В последние годы я слышал о его произведениях — «Поднося вино», «Воспевая сливу» и «Речной городок» — настоящий гений!

Глава рода Гу Юэ вышел из родового храма предков последним, медленно прикрыл дверь и сразу услышал из коридора голоса старейшин.

Он тотчас понял, что старейшины обсуждают юношу по имени Гу Юэ Фан Юань. Как глава рода, он, разумеется, следил за выдающимися отпрысками, а Гу Юэ Фан Юань был самым блистательным среди младшего поколения. Опыт подсказывал: те, кто с детства обладал феноменальной памятью или силой, равной взрослому, как правило, имели превосходные задатки к совершенствованию.

«Если у этого юноши обнаружатся задатки первого разряда, при должном воспитании он вполне сможет противостоять Бай Нинбину. Даже с задатками второго разряда он в будущем непременно сможет действовать самостоятельно и стать знаменем рода Гу Юэ. Впрочем, при столь раннем развитии вероятность задатков второго разряда невелика — скорее всего, окажутся первого разряда». От этой мысли уголки губ главы рода невольно приподнялись в лёгкой улыбке.

Затем, кашлянув, он обратился к старейшинам:

— Почтеннейшие, время позднее. Ради завтрашней церемонии открытия апертуры прошу вас сегодня хорошенько отдохнуть и сберечь силы.

Услышав это, старейшины слегка опешили. Во взглядах, которыми они обменялись, скрывалась настороженность. Слова главы рода были сдержанны, но все прекрасно понимали их смысл. Каждый год, борясь за одарённых отпрысков, старейшины спорили до хрипоты, до крови. Им действительно стоило набраться сил, чтобы завтра вступить в эту борьбу. Особенно из-за Гу Юэ Фан Юаня: вероятность задатков первого разряда была очень высока. К тому же его родители уже скончались, и он был одним из двух оставшихся сирот ветви Фан. Если удастся принять его в свою ветвь и хорошо воспитать, это обеспечит процветание этой ветви на сотню лет!

— Однако позвольте сказать прямо. Борьба должна быть честной — никаких интриг и подлых методов, вредящих единству клана. Прошу старейшин рода крепко это запомнить! — строго наставил глава рода.

— Не посмеем. Не посмеем.

— Непременно запомним.

— Позвольте откланяться. Не провожайте, глава рода.

Старейшины, каждый со своими мыслями, разошлись один за другим.

Вскоре длинный коридор опустел. Косой весенний дождь задувал в окно, и глава рода неспешно подошёл к нему. Тотчас лёгкие наполнил свежий, влажный горный воздух, освежающий душу. Стоя на третьем этаже павильона, глава рода окинул взглядом окрестности: большая часть крепости Гу Юэ открылась ему как на ладони. Стояла глубокая ночь, но в большинстве домов крепости всё ещё горели огни — совсем не так, как обычно. Завтра — церемония открытия апертуры, касающаяся насущных интересов каждого. Возбуждение и напряжение окутывали сердца членов рода, и многие, разумеется, не могли спокойно уснуть.

— Вот она — надежда на будущее рода. — В его глазах отражались мерцающие огоньки; глава рода тяжело вздохнул.

А в это время другая пара ясных глаз так же спокойно смотрела на огни, сверкающие глубокой ночью, но взгляд этот был полон сложных чувств.

— Крепость Гу Юэ… это пятьсот лет назад?! Цикада Весны и Осени действительно сработала… — Фан Юань стоял у окна, позволяя дождю и ветру хлестать по телу, и взгляд его был глубоким и мрачным.

Действие Цикады Весны и Осени — обращать время вспять. В списке десяти великих чудесных гу она занимала седьмое место, что уже говорило о её необычайной силе. Проще говоря, это перерождение.

— Использовал Цикаду Весны и Осени, чтобы переродиться и вернуться на пятьсот лет назад! — Фан Юань протянул руку, пристально глядя на свою молодую, ещё по-детски нежную и чуть бледную ладонь, затем медленно сжал её в кулак, всем существом ощущая эту реальность.

В ушах стоял лёгкий шум — мелкий дождь стучал по оконной раме. Он медленно закрыл глаза и лишь спустя долгое время открыл их, испустив глубокий вздох:

— Пятьсот лет жизни… поистине, как сон.

Но он ясно знал: это вовсе не сон.

Глава 2

Прозрение: пятьсот лет против течения времени

Говорят, в этом мире существует река времени, что поддерживает его круговращение. А если использовать силу Цикады Весны и Осени, можно двинуться против течения и вернуться в прошлое.

Об этих слухах люди толкуют по-разному. Многие не верят, некоторые сомневаются.

Почти никто не уверен до конца.

Ведь каждое использование Цикады Весны и Осени требует заплатить жизнью — принести в жертву всё тело и всю культивацию без остатка, чтобы получить движущую силу. Цена слишком высока, и ещё невыносимее то, что часто, отдав жизнь, так и не узнаёшь, каков будет результат. Даже если кому-то и досталась Цикада Весны и Осени, он не посмеет использовать её без причины, от нечего делать. А вдруг слух ложен и всё это лишь обман?

Если бы Фан Юань не оказался в безвыходном положении, он бы тоже не применил её так скоро. Но теперь Фан Юань верил безоговорочно. Ибо железный факт стоял перед глазами, и возразить было нечем. Он действительно переродился!

«Жаль только, что пропала такая хорошая гу. В своё время я приложил силу девяти быков и двух тигров, вырезал сотни тысяч людей, вызвал гнев небес и ропот людей и, лишь претерпев тысячу страданий и десять тысяч трудностей, сумел её выплавить…» — с горечью подумал Фан Юань. Он переродился, но Цикада Весны и Осени с ним не перенеслась.

Человек — дух среди всех существ, гу — эссенция неба и земли. Гу бывают самые причудливые, их не счесть. Одни после одного-двух применений полностью рассеиваются. Другие, если не использовать их чрезмерно, можно применять снова и снова. Возможно, Цикада Весны и Осени как раз из тех расходных гу, что годны лишь на одно использование.

«Но даже если она исчезла, можно выплавить ещё одну. В прошлой жизни я сумел, неужели в этой не смогу?» — и вслед за сожалением в сердце Фан Юаня невольно поднялась волна величественного воодушевления. Раз уж он сумел переродиться, потерю Цикады Весны и Осени вполне можно принять. К тому же при нём было бесценное сокровище — он не остался ни с чем.

Это сокровище — его память и опыт пятисот лет. В его памяти хранится множество сокровищ, которые пока никто не открыл. В ней — череда великих событий, позволяющих легко ухватить нить истории. В ней — бесчисленные лица: кто-то из них отшельник-предшественник, кто-то — блистательный гений, а некоторые ещё даже не родились. В ней — тяжкий опыт пятисот лет упорной культивации, богатый боевой опыт. Имея всё это, он, несомненно, держал в руках общую картину и преимущество первого хода. Стоит лишь правильно всё разыграть — и свободно пройти сквозь мир людей, вновь явить облик великого демонического владыки вовсе не составит труда, а то и шагнуть дальше, устремиться к ещё более высокому уровню!

«Так как же мне действовать…» — Фан Юань был весьма рассудителен. Он быстро обуздал чувства и, глядя на ночной дождь за окном, погрузился в размышления. Стоило задуматься — и мыслей стало тысячи, переплетённых в клубок. Он размышлял недолго, но брови его хмурились всё сильнее.

Пятьсот лет — срок поистине долгий. Не говоря уж о том, что подёрнулось дымкой и не вспоминается. Даже те сокровищницы и тайные земли, наставники и благоприятные случаи, что сохранились в памяти, хоть и многочисленны, но большей частью либо отстоят на десятки тысяч ли, либо открываются лишь в определённое время.

«Главное всё же — культивация. Сейчас море изначальной силы ещё не открыто, я так и не ступил на путь гу-мастера — попросту смертный! Нужно как можно скорее начать культивировать, наращивать силы, опередить историю и, насколько возможно, захватить преимущество первому, урвать побольше выгоды». К тому же многие тайные сокровища при недостаточной культивации, даже если добудешь их, всё равно не сможешь усвоить. Напротив, они станут горячей картошкой в руках, преступлением владения яшмой.

Первая трудность, стоявшая перед Фан Юанем, — это культивация. Необходимо как можно скорее поднять уровень культивации. Если тянуть так же медленно, как в прошлой жизни, то жёлтые цветы уже остынут, и всё пропадёт.

«Чтобы быстро поднять культивацию, придётся опереться на ресурсы клана. В моём нынешнем состоянии я совершенно не способен скитаться по этим гибельным горам — обычный горный кабан может лишить меня жизни. Если достичь уровня гу-мастера третьего оборота, появится базовая способность защитить себя и странствовать по этому миру через горы и воды».

С точки зрения корифея демонического пути, отточенного пятьюстами годами, эта гора Цинмао воистину слишком мала, а крепость Гу Юэ и вовсе похожа на клетку. Но клетка, отнимая свободу, часто своей крепкой темницей представляет и своего рода безопасность. «Хм, на время давай побарахтаюсь в этой клетке. Как только поднимусь до гу-мастера третьего оборота — уйду из этой глухомани. Но, к счастью, завтра как раз церемония открытия апертуры, и вскоре после неё можно будет официально начать путь гу-мастера».

Едва подумав о церемонии открытия апертуры, как давно погребённые в глубинах сердца воспоминания всплыли наружу. «Насчёт задатков, значит…» — глядя за окно, он невольно холодно усмехнулся трижды.

Как раз в этот миг дверь тихо отворилась, и вошёл юноша.

— Брат, почему ты стоишь у окна под дождём?

Этот юноша был худощав, чуть ниже Фан Юаня ростом, лицом же чрезвычайно похож на него.

Фан Юань обернулся и посмотрел на юношу; по лицу его скользнула тень сложного чувства.

— А, это ты, мой брат-близнец. — Он чуть приподнял брови, и выражение вновь вернулось к привычной холодности.

Фан Чжэн опустил голову и уставился на носки своих туфель — это был его характерный жест:

— Увидел, что окно у брата не закрыто, и захотел тихонько войти и закрыть. Завтра ведь церемония открытия апертуры, а ты так поздно не отдыхаешь. Если дядя по матери и тётя по матери узнают, боюсь, они будут волноваться.

Холодность Фан Юаня его не удивляла — с малых лет старший брат всегда был таким. Иногда он думал: быть может, гении именно настолько не похожи на обычных людей. Хоть лицом он и был чрезвычайно схож со старшим братом, сам он был зауряден, словно муравей. Оба вышли из одной утробы — почему же небо так несправедливо? Наделила старшего брата алмазным талантом, а его самого сделала обычным, как простой камень.

Все вокруг, стоило упомянуть о нём, говорили: «Это младший брат Фан Юаня». И дядя по матери и тётя по матери частенько наставляли его: «Бери пример со старшего брата». Даже сам он порой, глядясь в зеркало, испытывал к собственному лицу отвращение!

Эти мысли копились годами, день за днём оседая где-то на самом дне души. Словно огромная скала, давили они на грудь. С годами Фан Чжэн опускал голову всё ниже и становился всё молчаливее.

«Волнуются...» — при одной мысли о дяде по матери и тёте по матери Фан Юань беззвучно усмехнулся про себя.

Он хорошо помнил: родители этого его тела погибли оба разом, выполняя одно из заданий клана. В три года он вместе с младшим братом стал сиротой. Дядя по матери и тётя по матери под предлогом опеки бесстыдно присвоили родительское наследство и обращались с ним и с братом сурово. Изначально, будучи попаданцем, он рассчитывал скрывать свой блеск и выжидать. Но тяготы жизни вынудили Фан Юаня явить напоказ «талант», отличный от обычных людей.

Так называемая гениальность — всего лишь рассудок зрелой души да несколько обессмертивших себя в веках танских стихотворений и сунских цы с Земли. Но даже от такой малой пробы сил его почли за небожителя и окружили всеобщим вниманием. Под внешним давлением юному Фан Юаню пришлось избрать холодную маску, чтобы защищаться и поменьше давать поводов себя разоблачить. Со временем холодность и вовсе стала его привычным выражением лица.

Так дядя по матери и тётя по матери уже не смели обращаться с ним и с братом сурово. Чем старше он становился и чем радужнее выглядело его будущее, тем лучше делалось к нему отношение. Но то была не любовь — то была инвестиция.

Забавно, что младший брат так и не разглядел этой правды: его не только обманули дядя по матери и тётя по матери, но и сам он затаил на Фан Юаня обиду. Пусть сейчас брат кажется таким послушным и тихим — по воспоминаниям, после того как у него выявили задатки первого разряда и клан принялся усиленно его взращивать, скрытые ненависть и зависть вырвались наружу, и он немало травил, изводил и притеснял своего родного старшего брата.

А что до его собственных задатков... хе-хе, самое высокое — лишь третий разряд.

Судьба любит шутить. Одна утроба — двойня. У старшего брата задатки лишь третьего разряда, а славу гения он в одиночку носил больше десяти лет. Младший прозябал в безвестности — и при этом обладал задатками первого разряда.

Итог раскрытия задатков ошеломил весь клан — у всех словно очки с глаз упали. И до основания перевернул положение и отношение к обоим братьям. Младший — словно Лежащий дракон, вознёсшийся в небо; старший — словно Птенец феникса, павший на землю. А следом — бесчисленные придирки брата, холодные взгляды дяди по матери и тёти по матери, пренебрежение родичей.

Ненавидел ли он?

В прошлой жизни Фан Юань ненавидел: ненавидел свои недостаточные задатки, ненавидел бездушие клана, ненавидел несправедливость судьбы.

Но теперь, оглядывая весь этот путь с высоты пятисотлетнего жизненного опыта, он чувствовал в душе ровную гладь — ни капли ненависти. Да и что толку было бы ненавидеть? Поставь себя на их место — и он мог понять и брата, и дядю по матери и тётю по матери, и тех праведных могущественных врагов, что пятьсот лет спустя обступят его со всех сторон. Сильный пожирает слабого, выживает приспособленный — такова извечная суть этого мира. К тому же у каждого свои устремления, все борются за единственную нить небесного предопределения — так отчего же не понять, когда они давят и убивают друг друга?

Пятисотлетний опыт давно позволил ему постичь всё это; в душе остался лишь Великий Путь вечной жизни. И если кто-то встанет у него на пути к этой цели — кто бы то ни было — исход один: либо ты, либо он. Слишком велики были его устремления: ступив на этот путь, он обречён на вражду со всем миром, обречён идти один, обречён на бесконечные кровавые испытания. Таково прозрение, выкованное пятью сотнями лет жизни.

«Месть — не то, что я замыслил, а на пути демонов нет слова "компромисс"». При этой мысли Фан Юань невольно усмехнулся. Обернувшись к брату, он рассеянно глянул на него и молвил:

— Ступай.

Фан Чжэн невольно вздрогнул: взгляд брата был остр, как лезвие льда, и, казалось, пронзал до самых глубин его души. Под таким взглядом он был словно нагишом в снегу — без единой тайны.

— Тогда до завтра, брат.

Больше не смея сказать ни слова, Фан Чжэн медленно притворил дверь и, робко кланяясь, удалился.

Глава 3

Катитесь куда подальше

Бам, бам-бам, бам, бам-бам…

Ночной сторож, обходя окрестности, выстукивал деревянной колотушкой размеренный ритм.

Звук донёсся до свайного дома. Фан Юань разлепил сухие веки и мысленно произнёс: «Уже пятая стража».

Прошлой ночью он долго лежал в постели, размышляя, наметил уйму планов, а спал, если посчитать, лишь немногим больше двух часов. Это тело ещё не приступило к совершенствованию, жизненные силы в нём не кипели, поэтому волны усталости и сонливости всё ещё окутывали тело и душу. Но более пятисот лет жизненного опыта давно выковали волю Фан Юаня — железную, несгибаемую. Эта сонливость не значила для него ровным счётом ничего. Он тотчас откинул тонкое шёлковое одеяло и без промедления поднялся.

Открыл окно — весенний дождь уже прекратился. Свежая влага, смешанная с запахами земли, деревьев и диких цветов, тут же ударила в лицо. Фан Юань мгновенно ощутил ясность в голове; тяжёлая сонливость исчезла без следа.

Солнце ещё не поднялось, небо было глубоко-синим, словно и тёмным, и светлым одновременно. Оглядевшись, он увидел свайные дома, построенные из зелёного бамбука и деревьев; в сочетании с горными хребтами они являли тихую, изумрудно-зелёную картину. Свайный дом имел по меньшей мере два этажа — особое строение жилищ горцев. Поскольку горы неровные, первый этаж составляли огромные деревянные сваи, а жильё людей находилось на втором. Фан Юань и его младший брат Фан Чжэн жили на втором этаже.

— Молодой господин Фан Юань, вы проснулись. Я, ваша служанка, сейчас поднимусь и помогу вам умыться. — В этот миг снизу донёсся голос девушки.

Фан Юань глянул вниз — это была его личная служанка Шэнь Цуй. Её внешность можно было назвать лишь средней, но она умела подать себя: зелёное платье, длинные рукава и штаны, вышитые туфельки, жемчужная шпилька в чёрных волосах — всё в ней излучало юную жизненную силу. Она радостно взглянула на Фан Юаня, держа таз с водой, и дробно простучала каблучками, поднимаясь наверх.

Вода была тёплой, приготовленной для умывания. Для полоскания рта брали ивовый прутик, обмакнутый в снежную соль, — она очищала зубы и отбеливала их. Шэнь Цуй прислуживала нежно, с улыбкой на лице и весенней негой во взгляде. Потом она стала одевать Фан Юаня и застёгивать пуговицы, то и дело тёрлась пышной грудью о его руку или спину.

Фан Юань не менялся в лице; сердце его было спокойно, как стоячая вода. Эта служанка была не только глазами и ушами дяди по матери и тёти по матери, но и тщеславной, с холодным нравом. В прошлой жизни он был ею обманут; после церемонии открытия апертуры его положение стремительно упало, и она тут же переменилась, не раз одаривая его презрительными взглядами.

Когда пришёл Фан Чжэн, он как раз увидел, как Шэнь Цуй разглаживает складки на одежде Фан Юаня у его груди, и в его глазах невольно мелькнула завистливая искра. Все эти годы, живя с братом и пользуясь заботами Фан Юаня, он тоже имел прислужника. Но не молоденькую служанку вроде Шэнь Цуй, а обрюзгшую старуху-прислужницу.

«Если бы однажды Шэнь Цуй прислуживала мне вот так, каково было бы?» — Фан Чжэн и хотел об этом подумать, и не смел.

Дядя по матери и тётя по матери благоволили Фан Юаню — в доме это знали все. Изначально у него вообще не было прислужника, и только Фан Юань сам выпросил слугу для Фан Чжэна. Хотя между господином и слугой существовала разница в положении, обычно Фан Чжэн не смел смотреть на Шэнь Цуй свысока. Всё потому, что её мать, нянюшка Шэнь, была при тёте по матери, а заодно управляла всем домом, пользовалась глубоким доверием тёти по матери и обладала немалой властью.

— Ладно, хватит поправлять. — Фан Юань нетерпеливо отвёл мягкую ручку Шэнь Цуй. Одежда давно была ровной; Шэнь Цуй, скорее, соблазняла.

Для неё самой будущее было светлым: вероятность задатков первого разряда очень велика; если удастся стать наложницей Фан Юаня, она сможет из рабыни превратиться в госпожу — буквально одним шагом взойти на небо. В прошлой жизни Фан Юань был обманут и даже полюбил эту служанку. Но после перерождения он видел всё насквозь, и сердце его было холодно, как иней.

— Можешь идти. — Фан Юань даже не взглянул на Шэнь Цуй, поправляя манжету.

Шэнь Цуй чуть надула губы: сегодняшняя неотзывчивость Фан Юаня показалась ей странной и обидной. Ей хотелось сказать что-нибудь ласково-капризное, но незримая, непонятная аура Фан Юаня подавляла её; она несколько раз открыла рот, а в конце сказала: «Слушаюсь», — и покорно удалилась.

— Ты готов? — Фан Юань посмотрел на Фан Чжэна.

Младший брат растерянно стоял в дверях, опустив голову и глядя на носки своих туфель, и тихо отозвался: «Угу».

На самом деле он проснулся ещё в четвёртую стражу, от волнения не мог заснуть, тайком встал и приготовился заранее — под глазами у него залегли тёмные круги. Фан Юань кивнул. Что творилось в душе брата, в прошлой жизни он не понимал, но в этой — разве мог не понимать? Но сейчас не было смысла говорить об этом прямо; он спокойно велел:

— Тогда идём.

И братья вышли из жилища. По дороге им встретилось немало сверстников — по трое, по двое; очевидно, все направлялись к одному и тому же месту.

— Смотрите, это те двое братьев из рода Фан. — Рядом донеслись осторожные перешёптывания.

— Впереди идёт тот самый Фан Юань, тот, что слагает стихи. — Кто-то подчеркнул.

— А, так это он. Лицо без выражения, никого вокруг не замечает — и правда такой же заносчивый, как говорят. — Чей-то голос прозвучал с кислинкой, с завистью и восхищением.

— Хм, если бы ты был как он, ты бы тоже мог так задирать нос! — с холодным смешком ответил кто-то, скрывая недовольство.

Фан Чжэн слушал без выражения — к таким пересудам он давно привык. Он шёл, опустив голову, следом за братом, молча.

Тем временем на краю неба уже зажёгся утренний свет, и тень Фан Юаня падала ему на лицо. Утреннее солнце постепенно поднималось, но Фан Чжэну вдруг показалось, что он идёт во тьму. Эта тьма шла от его старшего брата. Может статься, ему вовек не вырваться из-под огромной тени, что отбрасывал на него брат. Он чувствовал, как в груди волнами поднимается глухая тяжесть, дышать становилось трудно — это проклятое ощущение заставляло его вспомнить слово «удушье».

— Хм. Вот уж верно молвят: высокое древо в лесу первым ломает ветер. — Вслушиваясь в пересуды вокруг, Фан Юань холодно усмехнулся про себя.

Недаром после того, как у него определили третий разряд задатков, его со всех сторон обступили враги, и долгое время ему приходилось терпеть придирки, презрительные взгляды и холодное обхождение. Тяжёлое, всё более угрюмое сопение младшего брата Фан Чжэна за спиной он тоже прекрасно слышал. То, чего он не замечал в прошлой жизни, в этой он видел насквозь. Всё это — острая проницательность, дарованная пятьюстами годами прожитой жизни.

Внезапно он подумал о дяде по матери и тёте по матери. А ведь они не так просты. К нему приставили Шэнь Цуй, чтобы следила за каждым его шагом, к младшему брату — старую нянюшку. Да и в прочих мелочах быта обращались с ними по-разному. Всё это делалось нарочно — чтобы разжечь в душе младшего брата чувство несправедливости и внести разлад в их братские чувства. Люди ведь печалятся не о нехватке, а о неравенстве.

В прошлой жизни он сам был слишком неопытен, а брат — слишком глуп и наивен, и дядя по матери с тётей по матери преуспели в своих кознях. С самого своего перерождения, накануне церемонии открытия апертуры, он видел, что положение кажется безнадёжно запущенным, но с приёмами и умом Фан Юаня, корифея демонического пути, его вполне можно было изменить. Этого брата запросто удалось бы подавить и подчинить, а Шэнь Цуй, девчонку-маломерку, — тем более пораньше взять в гарем. Что до дяди по матери, тёти по матери, главы рода и старейшин рода — на них нашлось бы не одна сотня способов воздействия.

«Но я не хочу этого делать…» — с лёгким вздохом подумал Фан Юань.

Пусть даже он мне родной брат — что с того? О родственных чувствах и речи нет, он всего лишь чужак, и потерять его — невелика потеря. Пусть Шэнь Цуй хоть писаная красавица — что с того? Без любви и преданности она всего лишь тело. Взять её в гарем? Она ещё не заслужила. Пусть дядя по матери, тётя по матери, глава рода и старейшины рода — что с того? Все они лишь случайные попутчики в жизни, и зачем изводить себя, тратить силы, чтобы осаживать этих прохожих?

Хе-хе.

Пока они не мешают мне идти своей дорогой — пусть катятся куда подальше. Даже наступить на них — и то неохота.